БИБЛИОТЕКА
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
ССЫЛКИ
О САЙТЕ









предыдущая главасодержаниеследующая глава

Клио правит миром

В эпоху Возрождения авторитет истории был столь обще-признанным, а ее вердикты были столь непререкаемыми, что в глазах сильных мира сего история уступала разве одной лишь теологии. Придворный духовник и придворный историк в равной мере распоряжались посмертными судьбами правителей: первый - на небесах, второй - на земле.

Во всяком случае, это было время, когда история восседала на интеллектуальном троне, а стоявшие по сторонам его философия и поэзия внимали ей с благоговением. Служение истории рассматривалось как занятие в высшей степени почетное (а временами и выгодное), поскольку в этом видели проявление не только высших интеллектуальных способностей, но и гражданских доблестей. Ни раньше, ни позже с подобной оценкой роли и значения истории в европейской культуре мы не сталкиваемся.

Символически это столь высокое положение истории в духовном мире гуманистов отражено в гравюре на обложке "Всемирной истории" Уолтера Рэли (1614). История изображена в виде женщины, держащей на вытянутых вверх руках земной шар: справа и слева от нее - фигуры, символизирующие атрибуты истории (истину и т. д.). Над шаром - "всевидящее око", олицетворяющее божественный промысел, воплощением которого, по мысли Рэли, история и является.

Во второй половине XVI в. резко возрастает число исторических сочинений, призванных удовлетворить широкий читательский спрос.

В 1562 г. Ричард Графтон опубликовал "Сокращение английских хроник" - компиляцию, не очень отличавшуюся от средневековых прототипов. В 1565 г. вышла хроника Джона Стау, одна из тех "историй", которые магистрами искусств пренебрежительно именовались "ремесленными", однако популярность ее была столь велика, что в 1611 г. потребовалось десятое издание. В 1577 г. появилась многотомная компиляция "Хроники Англии, Шотландии и Ирландии", составленная Рафаэлем Холиншедом и рядом других лиц. В 1587 г. понадобилось ее второе издание.

Читательским интересом к историческим повествованиям воспользовались и поэты. У. Болдуин и другие в 1559 г. опубликовали историко-дидактический поэтический сборник "Зерцало для правителей", в 1587 г. вышло его шестое издание, значительно дополненное и расширенное. Уильям Уорнер между 1586 и 1612 гг. издал 16 книг поэтической истории Англии под названием "Англия Альбиона", а Сэмюэль Даниэль, следуя его примеру, выпустил между 1595 и 1601 гг. шесть стихотворных книг, излагавших историю войны Роз.

Это далеко не полный перечень сочинений на исторические темы в Англии XVI в. Можно упомянуть еще и многочисленные переводы античных историков, публикации по истории стран Европы, описания древностей на территории Англии и многие другие повествования, в названия которых включалось столь притягательное слово "история".

Тот же живой интерес к истории в значительной мере обусловил расцвет английской исторической драмы, кульминация которого совпала с последним десятилетием XVI и самым началом XVII в.

Из дошедших до нас 56 исторических драм (изданных между 1519 и 1603 г.) 36 были опубликованы в последние 15 лет XVI в.* Особой популярностью пользовались драмы на сюжеты английской истории. Естественно, что выбор падал на моменты, отличавшиеся глубоким драматизмом, на периоды общенациональных политических кризисов. Так, были опубликованы две драмы, посвященные Ричарду II, три - Ричарду III, три - Иоанну Безземельному и т. д.

* (Ribner J. English History Plays. Princeton, 1957, p. 319 ff.; Campbell L. Shakespeare's Histories. San-Marino, 1947, ch. I; Rees M The Cease of Majesty. London, 1961, p. 30 ff.)

Панегириками по адресу истории, на различный лад повторявшими и "развивавшими" определение Цицерона ("учительница жизни"), можно было бы заполнить объемистый фолиант. Какими только достоинствами ее не наделяли! Из многочисленных образцов подобной риторики приведем самый краткий: история - это "эссенция разума, сливки опыта, сок мудрости, сердцевина рассудка, библиотека знаний, ядро политики, разоблачителышца скрытого, календарь времени, светильник истины, жизнь памяти..."*

* (Holinshed's Chronicles of England..., v. VI. London, 1807-1808, p. 4. )

Практическая, прикладная польза истории в представлении современников Шекспира поистине не знала себе равных. Если суммировать многочисленные суждения на эту тему, то окажется, что история является вернейшим средством для решения самых различных общественно-политических и моральных проблем современности, необходимейшим руководством в повседневной жизни как общества в целом, так и отдельно взятого человека.

В истории увидели школу политики, сокровищницу опыта, ведущего к открытию универсальных принципов власти, суверенитета, управления, ничем не заменимую школу морали, житейской мудрости и дальновидности. "На примерах прошлого, - читаем мы в предисловии Ж. Амио к переводу "Жизнеописаний" Плутарха, - [история] учит нас [здраво] судить о вещах настоящего и предвидеть будущее с тем, чтобы мы могли знать, чего желать и чему следовать, что отвергать и чего избегать"*. Таким образом, заключает он, историки "полезнее философов", поскольку они не только утверждают, но и "иллюстрируют" свои положения "соответствующим течением событий", они лучше поэтов, ибо при всех преувеличениях всегда основываются па истине.

* (Plutarch's Lives. Englished by Th. Norts, v. 1. London, 1895, p. 8. )

Вообще надежды на практическую полезность исторических знаний были столь велики, что в них усматривали чуть ли не предпосылку человеческого счастья. "История наставляет, как жить благополучно и счастливо, поэтому знания ее в равной мере нужны и правителю и подданному, особенно же они важны для того, кто стоит у кормила правления стран и народов"*.

* ( Цит. no: Baker II. The Race of Time. Toronto, 1966, p. 18. )

"Что может быть более приятного или полезного, чем наблюдать - как будто мы сидим в театре - драму человеческой жизни... чем приобретать знания и мудрость, X изучая судьбы других, и при этом не подвергая себя какой-либо опасности"*.

* (Idid., 47. )

Каковы же были объективные причины этого очевидного поворота общественного сознания к "картинам прошлого", к "человеческой драме", ставшей историей? Исходной и всеопределяющей предпосылкой указанного поворота был переломный, кризисный характер века, наслоение на противоречия, подрывавшие старый порядок, противоречий, привнесенных в общество процессом так называемого первоначального накопления и генезиса капитализма. Один за другим в стране вспыхивали острейшие социальные конфликты. И хотя они могли резко различаться по своим масштабам и по своим декларированным целям, все они отражали смену времен, смену исторических эпох. Поскольку происходившее пе имело ни объяснения, ни оправдания в традиционной системе ценностей, современникам в поисках умственной и моральной опоры ничего другого не оставалось, как только, разумеется в рамках дидактического истолкования сюжета, обращаться к урокам истории, к примерам. В этом заключалось одно из проявлений давно замеченной закономерности: историческое сознание изначально являлось и долго оставалось функцией сознания трагедийного*. В периоды крутых поворотов в судьбах народов общественное сознание постоянно обращается к опыту прошлого - безразлично к собственному или чужому, к истории не только как к источнику надежды и мужества, но и как к кладезю "мыслительного материала" для объяснения происходящего и "предсказания" грядущего.

* (Voltaire's Correspondence. Th. Besterman (Ed.). Geneve, 1953, v. IV.)

Муза истории, подобно сове Минервы, вылетала в полночь. Больше всего ей внимали в годину бедствий. Однако, для того чтобы голос ее был услышан, она должна была вещать правду. Но что же на том уровне исторических знаний, а главное - при тех возможностях их добывать преподносилось читателю под именем "история".

Историю чаще всего писали с "умыслом", имея в виду злободневные интересы династии, стремления правителей, распри знати - одним словом, "запросы" могущественных покровителей. Естественно, что историографы, еще не очень искусные, временами просто "проецировали" на прошлое свои собственные сословные, групповые, династические "привязанности", религиозные убеждения и национальные предубеждения, выдавая их за уроки "чистейшей истины", "голой правды", "правдивейшее свидетельство" прошлого и т. п.

Так, одно из определений идеала истории - "lux veritatis" (свет истины) - долго еще служило прикрытием весьма неприглядной практики хронистов и историков, служивших отнюдь не идеалу. Достаточно сослаться на знаменитую "Историю Ричарда III" Томаса Мора - сочинение столь же тенденциозное, сколь и талантливое, которое, независимо от намерений самого Мора, стало одним из источников тюдоровского династического исторического мифа, или же на "историографическую судьбу" короля Иоанна Безземельного, превратившегося под пером протестантских историков из ничтожного правителя (каким его знала католическая традиция, отразившаяся в средневековых хрониках) в "мужественного" борца против папской тирании и "защитника независимости Англии".

Эталоном подобной "принципиальности" историографа Возрождения может послужить хронист XV в. Джон Гардинг. Первую версию своей "Хроники" он создал в середине века, проявив в пей явное пристрастие к правящей династии Ланкастеров, что и нашло отражение в посвящении ее королю Генриху VI. Однако, как только чаша весов в борьбе между Ланкастерами и Йорками заколебалась, он приступил немедленно к сочинению второй версии своей "Хроники", теперь уже писавшейся в угоду Ричарду, герцогу Йоркскому. Естественно, что освещение событий в новой версии "Хроники" стало "Йоркским". После гибели Ричарда Гардинг, все еще выжидавший, посвятил "Хронику" его сыну королю Эдуарду IV. Жаль только, что, не дожив до битвы при Босворте, автор не смог отреагировать на воцарение Генриха VII.

Однако тенденции "истины угодной" уже противостояла тенденция противоположная - "истины нелицеприятной", включавшей элементы критики источников. На английской почве обе эти тенденции проявились в труде Полидора Вергилия, родом итальянца, прибывшего в Англию по делам папы и получившего от Генриха VII поручение написать историю Англии, разумеется в духе, угодном тюдоровским династическим интересам.

Полидор Вергилий выполнил королевскую волю только наполовину: изложив в протюдоровском свете предысторию и историю войны Роз, он в то же время поставил под сомнение всю средневековую историографическую традицию, связанную с королем Артуром. Гуманист отказался следовать фантазиям средневековой "Хроники" Джеффри Монмутского. "Лишить историю правды, - писал известный знаток английских древностей В. Кемден, - равнозначно удалению глаз у прекраснейшего создания в мире, все равно, что вместо вина предложить чашу с ядом"*.

* (Camden W. The History of the Princess Elizabeth. Chicago, 1970, p. 4.)

Моральный вес и убеждающую силу аргумента "от истории" столь же высоко ценили и преемники Генриха VII. Именно поэтому досмотр за книгами по истории был строжайший. С 1599 г. их цензура была возложена на Тайный совет. О том, что это значило, можпо судить по письму епископа Лондонского лорду Сесилю (27 сентября 1597 г.): "Этим препровождаю Вам историю, автор [которой] не папист и пишет более достойно о королеве и ее действиях, чем кто-либо из чужеземцев... Тем не менее в ней имеются места, которые лучше опустить, к примеру на стр. 473 - содержание буллы Сикста VI против королевы..."*

* (Цит. no: Fussner F. S. The Historical Revolution. London, 1962, P. 39. )

К чему приводило явно преувеличенное представление о власти истории над умами подданных, свидетельствует так называемое "дело Джона Хейуорда", брошенного на два года в Тауэр (1599-1601) за публикацию "Первой части жизни и правления Генриха IV" (1599) с посвящением графу Эссексу (вскоре неудачно попытавшемуся поднять мятеж против королевы Елизаветы). И хотя Хейуорд на дознаниях всячески подчеркивал, что в книге речь идет только о прошлом, знаменитый юрист Кок, ведший расследование, указал ему на возможность прямых аналогий между королевой Елизаветой и низложенным Ричардом II. Хейуорда, между прочим, спросили, каким образом он получил доступ к бумагам Генриха IV, цитируемым в книге, тем самым намекнув на возможную прямую связь историографа с заговорщиками, и, следовательно, на то, что книга была напечатана по их "прямому заказу".

Между тем властям предержащим угодно было, чтобы история "воспитывала гражданственность", "учила порядку". О том, насколько современники были убеждены в важности подобных функций, свидетельствует памфлет "Тревога Англии" (1578), принадлежавший перу Барнабы Рича. Автор усмотрел причину частых восстаний и беспорядков в Ирландии в "дороговизне исторических книг", из-за чего ирландцы лишены одного из величайших благ... ибо нет ничего более приятного, полезного и необходимого для человека, чем книги, в которых описываются обычаи, условия доброго правительства, советы и дела каждого государства, манеры, поведение и способ жизни каждого народа... знание которых черпается главным образом из книг по истории"*.

* (Цит. no: Wright L. B. Middle Class Culture. Chapel Hill, 193o, p. 178. )

В XVI в. могущество "музы истории" равным образом ценили "столпы общества" и третье сословие. Для первых история наряду с законоведением была важным сословно- консолидирующим фактором: "родовое право" дворян было "историческим правом". Неудивительно, что "исторические знания" рассматривались как необходимая предпосылка изучения всех других наук и искусств, как важное условие укрепления титула и нерушимости привилегий. Одним словом, в подготовке дворянина к "обязанностям" магистрата истории отводилась роль своего рода обязательной нравоучительной и политической пропедевтики. Джентльмен мог мало смыслить во всех других пауках, но его грядущая карьера члена парламента (а последний заполнялся дворянами на девять десятых), т. е. карьера оратора, советника или мирового судьи, требовала хотя бы самых общих знаний по истории: в ней он находил нужные прецеденты, примеры, поступки, изречения и даже законченные "речи" публично-правового характера.

Недаром Г. Пичэм, автор руководства под названием "Совершенный джентльмен" (1622), писал: "Не будьте чужестранцами в истории собственной страны. Ни один из предметов не доставляет нам большего удовольствия, чем история, запечатлевшая в нашей памяти тысячи форм, обстоятельств места, времени, личности и обычаев..." Благодаря истории мы "получаем возможность сделаться мудрыми на примерах тех, кто ступил па стезю ошибок и опасностей до нас"*.

* (Peachem II. The Complete Gentleman. Ithaca, 1962. )

Что же касается так называемого "среднего класса", т. е. тех преимущественно городских слоев, в недрах которых формировалась буржуазия, то и он в полной мере оценил образовательное и воспитательное значение истории как вернейшего средства для приобщения к политическому опыту правящего класса, как лучшей школы гражданственности, индивидуального и сословного воспитания. Даже пуритане, с подозрением относившиеся к чтению поэзии, считавшие театр фривольным, "греховным" развлечением, явно поощряли в своих домах чтение истории - занятие "в высшей степени полезное". Проиллюстрируем интерес среднего класса к истории на примере Лондона. Два лондонца: Ричард Графтон, бакалейщик и печатник, и Джон Стау, торговец готовым платьем, - были наиболее популярными хронистами своего времени.

"Краткое изложение английских хроник" Стау, впервые изданное в 1565 г., переиздавалось в 1566, 1567, 1570, 1573, 1574, 1575, 1587, 1590, 1598, 1604, 1607, 1610,1618 гг. Его более пространная хроника Англии (1580) к 1631 г. переиздавалась восемь раз. Сам Стау в 1604 г. в посвящении мэру и олдерменам Лондона так объяснял популярность истории в среде бюргеров: "Среди других книг, которые в наш ученый век публикуются в большом число, имеется мало таких, которые по достоинству содержания или пользе, приносимой общему благу, можно было бы предпочесть хроникам и историям" *. И это было мнением не только Стау. Доказательство тому - преподавание истории в городских школах, наличие в Лондоне находившегося на содержании города "хронолога", в обязанности которого входило собирать и записывать все достопамятные события в столице. Одно время эту должность занимал Бен Джонсон.

* (См. Wright L. В. Op. cit., p. 178. )

Очевидно, что для верхнего слоя бюргеров знание истории, как и образование в целом, являлось средством социального возвышения и "облагораживания". В низших слоях горожан тот же интерес был поистине бескорыстным. Здесь упор делался на самообразование - домашнее чтение. Отсюда необычайная популярность всякого рода "руководств", "сокращений" и "извлечений" - вплоть до карманных сборников изречений, предназначавшихся для "украшения беседы". Фактом, значение которого трудно переоценить, является распространение дешевых исторических изданий, доступных даже ремесленным ученикам. И хотя строгие пуритане с подозрением и осуждением относились к чрезмерному поклонению "великому идолу", именуемому образованием, для истории делалось исключение, поскольку от нее ожидали наставления в благочестии*.

* (Ibidem. )

Наконец, среди факторов, объективно содействовавших формированию в Англии XVI в. интереса к истории, нельзя умолчать о Реформации. Известно, что все выступления против универсализма римско-католической церкви оправдывались "схизматиками" тем, что та полностью отошла от заветов раннего христианства, извратила и затмила "ясный свет слова божия". Очевидно, что декларировавшаяся реформаторами цель - вернуть церковь к раннехристианскому идеалу - должна была пробудить жгучий интерес к истории вообще и к истории церкви в особенности. Сказанное полностью приложимо и к английской Реформации. Ее вдохновители и проводники в 30-х годах XVI в. обратились именно к истории, чтобы оправдать свой разрыв с Римом. По образному выражению современного исследователя, "история и традиция превратились в стратегические высоты", овладеть которыми с одинаковым рвением пытались интеллектуальные лидеры враждующих партий. И чем ожесточеппее становилась борьба, тем очевиднее возрастала роль исторического оружия*.

* (Fussner F. S. Op. cit., p. 17 ff.)

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев А. С., 2013-2016.
При использовании материалов проекта обязательна установка активной ссылки:
http://william-shakespeare.ru/ "William-Shakespeare.ru: Уильям Шекспир"