БИБЛИОТЕКА
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
ССЫЛКИ
О САЙТЕ









предыдущая главасодержаниеследующая глава

6. Вера и знание

Если характер религиозных взглядов, привитых юному Уильяму Шекспиру, остается для нас тайной, то в том, что касается его отношений с церковью, нет никакой неясности. Несомненно, он посещал утренние и вечерние службы, причащался по крайней мере три раза в год и приходский священник наставлял его в катехизисе. В шекспировском Стратфорде по воскресеньям и в дни религиозных праздников лавки и пивные закрывались; торговля на ярмарках и базарах прекращалась. Законы королевства обязывали посещать церковь, и ослушание наказывалось штрафом. Нарушителей привлекали к церковному суду. В стратфордских судебных протоколах говорится, что местный суд сделал предупреждение (среди прочих) Уильяму Флюэллину, чтобы он не держал открытыми окна своей лавки по воскресным дням; Ралфу Лорди за то, что разрешал своим домашним есть и пить во время церковных служб, а Ричарду Пинки-младшему за то, что играл в коит (игра, состоявшая в метании железных колец) в то время, как его соседи молились. Элизабет Уилер, вызванная в суд за скандалы и непосещение церкви, никак не желала раскаиваться, она бранилась и выкрикивала проклятия на открытом судебном заседании, за что и была отлучена от церкви.

Более чем через полвека после смерти драматурга Ричард Дэйвис, бывший некогда капелланом Корпус-Кристи Колледжа в Оксфорде, а затем приходским священником Сэппертона, присовокупил такого рода краткое заявление к заметке о Шекспире: "Он умер папистом"*. Однако подобные сообщения, какими бы интересными они ни были, фактически не обоснованы и относятся скорее к области предания. Религиозное воспитание, полученное Шекспиром в общине, было ортодоксальным и протестантским.

* (То, что он был капелланом, - разумное предположение ЕКС, ii 256.)

Принципы умеренного протестантизма приходских церквей были изложены в "Молитвеннике", введенном в употребление при королеве Елизавете постановлением о единоверии, которое было принято 24 июня 1559 г. первой сессией парламента, собравшегося при королеве. Помимо этого "Молитвенника", церквам приказано было обзавестись "новым календарем, псалтырем, библией на английском языке самого большого формата и двумя книгами - "Поучений" и "Парафразами" Эразма Роттердамского в переводе на английский язык"*. Большого формата библией, разрешенной епископатом к пользованию в церквах, была так называемая Епископская библия, изданная в 1568 г. и представлявшая собой не вполне удовлетворительную переработку Большой библии 1539-1541 гг. Однако некоторые церкви по-прежнему пользовались Женевской библией, несмотря на то что она ассоциировалась с Кальвином, и эту книгу, недорого стоившую и с разборчивым латинским шрифтом, в большинстве семей среднего класса предпочитали другим. Шекспир знал это издание.

* ("Articles of Grindal and Sandys", вышедшие в 1571; их цитирует преподобный Рональд Бейк в главе "Religion" в "Shakspeare's England" (Oxford, 1916) i. 63. Бейн дает краткий обзор этого вопроса.)

Священники являлись на службу в "благопристойных стихарях с рукавами". (Это, казалось бы, безобидное облачение стало причиной неприятностей в некоторых районах страны, где оно было запрещено как проявление нонконформизма. "Ничего не поделаешь - служба не пуританка, - выговаривает шут графине в комедии "Конец - делу венец", - и придется ей натянуть белый стихарь смирения на черную рясу строптивости"*.) Для святого причастия, совершавшегося в первое или второе воскресенье каждого месяца, в церкви был установлен "скромный стол на помосте... с добротной льняной тканью поверх оного и с несколькими покрывалами из шелка или клееного холста, или какой-либо иной материи в этом роде для содержания его в чистоте". Утренняя служба начиналась рано, в семь часов утра, а вечерняя заканчивалась к трем часам пополудни. В те времена свечи зажигались в церквах лишь на рождество, и потому службы должны были совершаться при свете дня.

* (Шкспир Уильям. Полн. собр. соч., т. 5, с. 486. По поводу этого отрывка Бейн замечает: "Эти слова, видимо, выражают некоторую гордость по поводу отказа облачаться в стихарь и все же предполагают уважение к религиозному рвению тех, кто носит черную рясу" ('Religion', i. 56). )

И утренняя, и вечерняя службы начинались с чтения какого-нибудь отрывка из Священного писания. В течение года прочитывались все отрывки из Ветхого завета, считавшиеся "поучительными", - так предписывалось в "Молитвеннике". Чтения из Ветхого завета были выборочными - для каждой службы выбирался соответствующий от рывок. С апокрифами поступали точно так же. Однако в течение каждого месяца прихожане (то есть все те, кто посещал церковь ежедневно) пели или произносили полный текст псалмов, который был напечатан в "Молитвеннике" по тексту Большой библии (а не Епископской библии), где начальные слова каждого псалма из латинской вульгаты использованы в качестве заглавий. За год трижды прочитывался весь текст Нового завета, кроме Откровения, Евангелия и Деяния апостолов на утренях, апостольские и епископские послания - на вечернях. Определенные отрывки из Нового завета оглашались только в праздничные дни и в некоторые определенные воскресные дни. Для ежедневных церковных служб были утверждены песнопения, и хор пел Te Denm, Benedicitus и Magnificat, а также (на Великий пост) Benedicite*.

* (Richmond Noble, Shakespeare's Biblical Knowledge and Use of the Book of Common Prayer as Exemplified in the Plays of the First Folio (1935), pp. 14-15.)

После чтения и песнопений следовала проповедь; однако, если священник был лишен "дара проповеди и умения наставлять людей", он мог вместо проповеди "внятно и ясно прочесть несколько текстов "Поучений"*. Но как бы ни был приходский священник красноречив на кафедре, он мог лишь отсрочить чтение "Поучений", а не отменить их вовсе. "Поучения" были официально "назначены королевой [так написано на титульном листе "Поучений", изданных в 1582 г.] для оглашения и чтения всеми пасторами, приходскими священниками и викариями в каждое воскресенье и каждый праздник в своих церквах... для вящего вразумления простонародья". Эти "избранные проповеди" включали в себя подобранные рассуждения на страстную пятницу, первый день пасхи, на молебственную неделю, а также на случай свадебных богослужений. В них разъяснялись истинное назначение церкви, действенность молитвы и опасность идолопоклонства. После подавления восстания на севере в 1569 г. и после того, как в следующем году папа Пий V отлучил Елизавету от церкви, эти проповеди, уже включавшие "призыв к послушанию" в трех частях, были расширены за счет "Поучения о непослушании и умышленном мятеже" в шести частях. Каждая часть этого поучения заканчивалась молитвой о королеве и о защите королевства. Эти поучения о послушании и мятеже оглашались в течение девяти воскресных и праздничных дней, внушая простонародью политическое смирение.

* ("Articles of Grindal and Sandys", их цитирует Бейн в 'Religion', i. 63.)

Перед вечерней каждый воскресный и каждый праздничный день приходский священник наставлял детей обоего пола в катехизисе. Он выкликал их по имени и слушал, как они читают заученный наизусть урок. Преподавание велось на английском. В школе же мальчики изучали "Катехизис" Ноуэла на латыни.

Таким образом, библия, "Молитвенник" и "Поучения" давали юному Шекспиру достаточно пищи для воображения. Один из специалистов по библии, исследовавший все произведения Шекспира, за исключением "Перикла" и поэм, обнаружил в них цитаты и использования выражений из сорока двух книг библии - по восемнадцати из Ветхого и Нового заветов и шесть из апокрифов*. Почти каждая фраза в первых трех главах Книги бытия была косвенно использована в его пьесах. Книга Иова и апокрифическая книга Екклезиаста были любимыми книгами Шекспира, однако история Каина произвела на него особенно сильное впечатление - Шекспир обращается к ней по крайней мере двадцать пять раз. По всей видимости, он продолжал обращаться к библии и спустя много лет после своих юношеских штудий. Мы можем это заключить по некоторым деталям в текстах "Генри V" (где он, видимо, использовал при создании образа дофина "Завещание" Детурне, изданное в Лионе в 1551 г.)** и "Мера за меру", где описание, которое дает Бернардину Клавдио -

* (Noble, Shakespeare's Biblical Knowledge, p. 20. Сведениями об использовании Шекспиром библии я в особенности обязан Иоблу.)

** (Там же, pp. 69, 86-87. )

 Так крепко спит, как утомленный путник, 
 Здоровою усталостью сраженный*,

* (Шекспир Уильям. Полн. собр. соч., т. 6, с. 238.)

имеет своим источником книгу Екклезиаста (глава У, стих II), очевидно, в том переводе, который дается в одном из исправленных вариантов Женевской библии, изданной в 1595 г. или позднее: "Сладок сон странника". Шекспир гораздо чаще обращается к первым, а не последним главам библейских книг, например к главам с 1-й по 4-ю из 50 глав Книги бытия, и демонстрирует более основательное знакомство с Книгой бытия и Евангелием от Матфея, нежели с какой-либо из последующих книг Ветхого или Нового заветов*. Неудивительно, что он допускает неточности, в основном незначительные. Как свойственно непосвященным, он не усматривает различия (определенного отцами церкви) между Люцифером и сатаной; он путает Саваофа, бога сил из Те Deum, со св. субботой Шейлока и его собратьев**. Но даже явная ошибка Шекспира может при ближайшем рассмотрении проиллюстрировать сложный метод его обращения с источниками. Ричард II, выведенный к народу, чтобы публично отречься от короны, спрашивает: "И не они ли мне кричали "Славься" - Иуда так приветствовал Христа"; в евангелиях от Матфея и от Марка Иуда приветствует Иисуса словами: "Радуйся, Равви!" (или другим приветствием, но не выражением "Славься")***, и это разночтение приводится как пример недостаточного знания библии Шекспиром, однако существует прецедент употребления такого приветствия Иуды в пьесе о страдании и предательстве в Йоркском средневековом цикле мистерий****.

* (Edgar J. Fripp, Shakespeare: Man and Artist (1938), i. 85-86.)

** (В английском языке эти два слова более чем в русском сходны фонетически: "Sabaoth" ("сэбейот") и "Sabbath" ("сэбэт").- Прим. перев.)

*** (На английском языке выражения более созвучны: "АН bail" ("славься") и "hail" ("радуйся").- Прим. перев.)

**** (Питер Милуорд заметил, что это приветствие появляется в честерской мистерии на ту же самую тему, и предполагает , что "оно в полне могло быть употреблено также в пьесе, представлявшейся в Ковентри, которая, к сожалению, не сохранилась" Shakespeare's Religious Background" (Bloomington and London), 1973, p. 33-34.)

Круг религиозных ассоциаций Шекспира не ограничивается библией. Порой он цитирует писание по тексту "Молитвенника", как в том случае, когда пятая заповедь ("Не убий") превращается в "Ты не долясен совершать убийства", а слова псалмопевца "Мы теряем лета наши, как рассказанный рассказ" ("Мы теряем лета наши, как мысль" - в Женевской библии) трансформируются в рассказ какого-то слабоумного. Не забыл Шекспир и катехизиса: в "Бесплодных усилиях любви" Бирон напоминает королю, что человеком управляет не могущество, а "особая благодать"; Гамлет предлагает Розенкранцу посмотреть на свои руки, на этих "воров и грабителей" ("удержи мои руки от воровства и кражи"). Наиболее квалифицированный специалист по "Поучениям" считает их "новым собранием шекспировских источников" и приходит к выводу, что драматург брал идеи о божественном праве королей, о долге повиновения подданных, о вреде и греховности мятежа - идеи, которыми так полны его пьесы, связанные с историей Англии, - не из письменных источников, не из Холиншеда и прочих, а прямо или косвенно из политико-религиозного кредо, изложенного в "Поучениях"*. Службы в церкви св. Троицы, утрени и вечерни, крещения и святое причастие остались в памяти Шекспира и эхом отозвались во всех его пьесах.

* (Alfred Hart, Shakespeare and the Homilies (Melbourne, 1934), pp. 9-76; см. в особенности p. 67.)

Однако была ли вера, которую он воспринял, англиканской? Многие пришли к такому заключению. Один из современных биографов Шекспира А. Л. Рауз уверенно отвечает на этот вопрос, как и на прочие вопросы: "Он был ортодоксом, признавал авторитет той церкви, в которой был крещен, пребывая в которой он вырос и сочетался браком, в которой воспитывались его дети и которая в конце концов предала его земле"*. Согласно Раузу, для Шекспира существовало только два таинства - крещение и святое причастие, а не семь таинств католических. Главным вещественным доказательством его правоты является вступление к завещанию драматурга, где употреблена "постоянная протестантская формула", и "можно всегда сказать в зависимости от наличия этой формулы в современных [Шекспиру] завещаниях, умер человек протестантом или католиком"**. Но такая уверенность в данном случае неуместна: завещатели - и католики и протестанты - могли употреблять одну и ту же начальную форму завещания (или за них ее употребляли их нотариусы), не считая его открытым признанием своей принадлежности к вероучению определенной церкви***. Однако все крещения, браки и погребения действительно происходили в церкви св. Троицы. Несомненно, Шекспир признавал обряды елизаветинской церкви и присутствовал на протестантских службах. Если бы он пренебрег ими, то, будучи заметной фигурой в театре, едва ли ускользнул бы от пристального внимания муниципальных властей, враждебно относившихся к театру по религиозным соображениям. Известно, например, что "уклонение" Бена Джонсона не осталось незамеченным. И все же английская церковь отличалась достаточной широтой взглядов на религиозную практику, и лишь по разным сторонам via media [средний путь] стояли экстремисты-пуритане и неокатолики. Более того, можно было подчиняться церкви лишь внешне, для личного удобства, чтобы избегать преследований закона и при этом сохранять свою неоднократность или равнодушие****.

* (A. L. Rowse, William Shakespeare: A Biography (1963), p. 43.)

** (Там же, p. 451.)

*** (См.: B.Roland Lewis, The Shakespeare Documents (Stanford, 1940), ii. 481-482; и ниже, с. 377. Эту точку зрения ранее высказал Холиуэл-Филинпс в своей работе "Outlines of the Life of Shakespeare" (7th ed., 1887), i. 263-264. Разумеется, католики сознавали, что завещания будут утверждаться англиканскими властями.)

**** (См. ниже с. 362-363. )

Мы помним о завещании, найденном под черепицей. Фактом является и то, что дочь Шекспира Сьюзан была внесена в список тех, кто под папистским влиянием не причастился однажды в пасхальное воскресенье. Но даже если бы мы смогли точно установить, каковы были религиозные убеждения отца и дочери Шекспира, мы все же не нашли бы ключ к решению вопроса: какую веру исповедовал сам поэт. Именно поэтому-то склонные к богословским рассуждениям исследователи столь усердно изучают пьесы Шекспира в поисках доказательств его католических симпатий. Разве драматург не относится более уважительно к мелкому католическому духовнику, брату Лоренцо или к аббатисе Эмилии, чем к протестантам - сельским священникам, вроде Оливера Путаника и Натаниэля. Несомненно, его воображение не чуралось церковных сосудов и риз католицизма. Его не оставляли также равнодушным заброшенные аббатства и монастыри, превращенные в развалины Реформацией; в 73-м сонете о них напоминает горькая метафора: "Голые разрушенные хоры, где теперь поют сладкоголосые птицы". В "Короле Джоне", основанном на исторических фактах, прямо изображающих столкновение между английской короной и папской властью, Шекспир, разумеется, позволил своему непривлекательному главному герою метать громы против "захватнической власти" папы, этого "нахального попа"; но такого рода нападки незначительны в этой пьесе; сопоставьте ее Для сравнения с пьесой протестантского полемиста Джона Бэйля "Король Джон" или с "Беспокойным царствованием короля Джона", пьесой анонимного драматурга, менее рьяного доктринера, чем Бэйль, но с более отчетливыми антикатолическими взглядами, чем у Шекспира. (Тем не менее правда и то, что, когда английский иезуит Уильям Сэнки, уполномоченный святейшей канцелярией, был цензором шекспировских пьес в середине XVII в., он счел необходимым исключить более двадцати строк и выражений из "Короля Джона"*.) Внимательные читатели не раз отмечали в пьесах Шекспира отзвуки вышедших из употребления молитв и гимнов католической литургии, а также более полное осмысление таких католических обрядов, как пост, исповедь, и даже специальных терминов. Так, когда Джулия в "Двух веронцах" говорит о месячной памяти, то выражение это толкуется как "термин, сначала употреблявшийся для обозначения месяца поминовения, в течение которого ежедневные мессы служились по душам умерших; теперь же применяется для обозначения мессы, которую служат в их память через месяц после смерти"**. Но в конце XVI в. выражение "месячная память" могло означать просто тоску, вроде той, которая овладевает беременной женщиной. Еще пример - призрак отца Гамлета употребляет выражение "непомазан" ("врасплох, непричащен и непомазан"), имеющее отношение к католическому таинству соборования. И если слово "чистилище" встречается лишь дважды во всем собрании сочинений Шекспира, сама идея чистилища производит сильное впечатление, когда о нем говорит тот же призрак:

* (См. весьма ценное приложение, 'The Roman Catholic Censorship of Shakespeare: 1641-1651', которое сделал к своей работе РоЛанд Машет Фрай (Roland Mush at Frye, Shakespeare and Christian Doctrine) (Princeton, 1963), pp. 275-293, esp. 282-288. Эти изъятия делались в экземпляре фолио 1632, предназначенного для учащихся Английского колледжа в Вальядолиде, Испания.)

** (Frank Mathew, An Image of Shakespeare (1922), p. 391; цитируется в: John Henry de Groot, The Shakes- peares and 'The Old Faith' (New York, 1946), p. 170. Я в основном обязан де Грооту всеми сведениями, касающимися, говоря его словами, "положительных указаний на уважительное отношение Шекспира к старой вере", но я также пользовался более современным исследованием: Peter Milward, Shakespeare's Religious Background (Bloomington and London, 1973), хотя пользоваться этой пристрастной работой следует осторожно.)

 Приговоренный по ночам скитаться, 
 А днем томиться посреди огня, 
 Пока грехи моей земной природы 
 Не выжгу гея дотла*. 

* (Шекспир Уильям. Полн. собр. соч., т. 6, с. 33. В английском тексте слово "purge" (дословно сказано "будут сожжены и очищены"); является однокоренным с "purgatory" ("чистилище").- Прим. перев.)

Казалось бы, Шекспир заблуждается, единственный раз прямо упоминая о таинстве евхаристии, когда Дисульетта спрашивает брата Лоренцо, следует ли ей идти на "вечернюю мессу", ибо папа Пий V и Трентский собор 1566 г. отменили вечерние мессы; однако через двенадцать лет уклоняющиеся, жившие на границе Уэльса, все еще служили их, и так или иначе упоминание о вечерней мессе есть в источнике Шекспира*. Эти факты слишком двусмысленны, чтобы подтвердить вывод одного современно го комментатора из иезуитов о том, что Шекспир тосковал по католическому прошлому Англии, хотя тот же самый автор обретает более твердую почву под ногами, когда утверждает, что Шекспир демонстрирует большую осведомленность, но некоторую неловкость в своем отношении к католическим обрядам и верованиям**.

* (Frye, Shakespeare and Christian Doctrine, pp. 262-263.)

** (Milward, Shakespeare's Religious Background, pp. 24, 78.)

Ясно лишь то, что наш художник не отдает предпочтения ни одному вероисповеданию, и старания апологетов той или иной церкви поместить его в рамки общепринятой богословской классификации безуспешны. Вероятно, Шекспир все же остался умеренным последователем англиканской церкви. В конце концов умом он мог понять, если не простить, Шейлока, и нас вовсе не должно смущать утверждение священника Дейвиса о том, что Шекспир умер папистом.

Образование, которое получил Шекспир, если оно велось в соответствии с законом королевства, должно было бы скорее всего сделать его сторонником англиканской церкви. Сорок первый пункт предписаний, изданных королевой в 1559 г., определял, "что все, кто учит детей, обязаны возбуждать и развивать в них любовь и должное почтение к истинно божественному религиозному учению, в настоящее время верно изложенному в соответствующих установлениях". Известный в те времена педагог, глава мужской средней школы Вестмпнстер-Скул, впоследствии декан школы Сент-Полз-Скул, заставил своего воображаемого педагога обратиться к одному из юных подопечных со следующими словами:

Поелику учитель должен быть по отношению к своим ученикам вторым родителем - отцом не тол их, по душ, я считаю своим непременным долгом, милое дитя, не столько по-мирски наставлять тебя в знаниях и хороших манерах, сколько еще в незрелом возрасте твоем воспитывать душу твою посредством благих наставлений в истинном религиозном учении. Ибо детям в этом возрасте необходимо не в меньшей, а в большей степени приучаться посредством добрых примеров к благочестию, нежели посредством добрых искусств, к привычкам человечества*.

* (Alexander Nowell, A Catechisme, or first Instruction and Learning of Christian Religion, transl. T. Norton (1570), sig. Bl.)

Это "милое дитя" было мальчиком. Девочки из хороших семей обучались шитью, пению и игре на верджинеле и под присмотром домашних учителей овладевали элементарным умением читать и писать. Некоторые теоретики, например Людовикус Вивес и Ричард Малькастер, выступали за введение системы образования для женщин, а в Англии даже существовали грамматические школы, в которые допускались дети обоего пола. Женщины, однако, не допускались в университеты. В графстве Уорикшир не нашлось бы много Розалинд*.

* (О женском образовании см. главу, касающуюся атого предмета в: Carroll Camden, The Elizabethan Woman (Houston, 1952), pp. 37-58.)

До нас не дошел план обучения в Стратфордской грамматической школе, однако с достаточной уверенностью мы можем воссоздать его на основании того, что нам известно о подобных учебных заведениях в других районах Англии. К счастью, с "добрыми искусствами" дело обстояло лучше, чем это казалось некоторым теоретикам. Пергаментные списки учащихся в Стратфорде того времени, естественно, тоже не дошли до нас. Более чем через столетие, в 1709 г., Николас Роу заметил, что Джон Шекспир отдавал учиться своего сына-поэта "на некоторое время в одну из бесплатных школ, где, вероятно, тот приобрел свои небольшие познания в латыни". Это самое раннее из дошедших до нас упоминаний об образовании Шекспира, и оно, возможно, отражает традицию или же взгляды самого Роу. Если эта точка зрения Роу, то она достаточно обоснована: у нас нет никаких сомнений в том, что Шекспир получил образование, которое давали грамматические школы, а единственным местом, где он мог его получить, была Новая королевская школа в Стратфорде-на-Эйвоне. Помещение школы было расположено на Чёрч-стрит, за часовней гильдии, на расстоянии всего лишь четверти мили от дома на Хепли-стрит, где жила семья Шекспира.

Обучение детей начиналось в четыре-пять лет не в самой грамматической школе, а в существовавшей при ней подготовительной школе под руководством младшего школьного учителя, или abecedarius-a*, который присматривал также за учащимися младших классов грамматической школы**. Он таким образом освобождал учителей старших классов от "утомительной заботы" - как ее называли в городском совете - об обучении "молодых юношей" в городе. Эти младшие учителя, как правило, не были сами слишком хорошо образованны, и, если наш драматург попал в руки педагога столь же квалифицированного, как созданный им Олоферн, он мог считать, что ему повезло.

* (Слово образовано на латинский манер из первых букв латинского алфавита.- Прим. перев.)

** (Исчерпывающее описание системы обучения см. в: T. W. Baldwin, William Shakspere's Petty School (Urbana, 111., 1943).)

Ученики приходили в класс, имея при себе "роговую книгу": лист бумаги или пергамента, вставленный в деревянную рамку и покрытый тонкой защитной пластинкой из прозрачной кости. На этом листе бумаги был напечатан алфавит - строчные буквы и прописные, сочетания пяти гласных звуков с буквами b, с и d - для начального обучения разделению на слоги и молитва "Отче наш". Над алфавитом стоял знак креста, поэтому он и назывался "ряд Христова креста". Так, герцог Кларенс в "Ричарде III" раздражается на склонность к суеверию короля Эдуарда:

 Из азбуки* изъял он букву Г.
 Что буква Г опасна для него
 И трон отнимет у его потомства.
 Меня зовут Георг, и он решил,
 Что это - я**. 

* (В тексте употреблено слово "crossrow", то есть "крестовый ряд".- Прим. перев.)Сказал ему какой-то чернокнижник,

** ( Шекспир Уильям. Полн. собр. соч., т. 1, с. 435.)

Шекспир также вспоминает свою "роговую книгу" в "Бесплодных усилиях любви". "Monsier из образованных?" - Армадо спрашивает у Олоферна, и Мотылек отвечает за этого педанта: "О да! Мальчишек учит он по книге роговой. Что будет, если "э" и "б" прочесть наоборот, приставив к ним рога?" - и таким образом титулует Олоферна бараньей головой. Одолев "роговую книгу", дети переходили к "Азбуке с катехизисом". Она представляла собой перепечатку алфавита "роговой книги", за которым следовали текст катехизиса из "Молитвенника" и несколько славящих бога благодарственных молитв до и после трапезы. "Позвольте мне спросить...- говорит насмешливый Фолконбридж в "Короле Джоне", - и тут же, словно по катехизису, ответ"*. Третий, и последний учебник - "Букварь и катехизис", изданный форматом в 1/8 листа, - состоял всего из двух собраний текстов, включавших в себя святцы и календарь, а также семь покаянных псалмов и другие благочестивые тексты. Имея их, ученики знакомились с тайнами prosodia - "выговаривания ртом букв, слогов и слов" - и с orthographia - "написания их посредством рук". Помимо чтения и письма, в некоторых подготовительных школах дети получали элементарные знания третьего "R"**, обучаясь счету и арифметике, а также, возможно, составлению счетов. В "Азбуке с катехизисом" приводились девять цифр "и сей кружочек (0), называемый нолем". После двух лет ученики считались подготовленными к обучению в грамматической школе.

* (Шекспир Уильям. Полн. собр. соч., т. 3, с. 320:)

** (Шуточное выражение "три R" - Reading, (W)riting и (A)rithmetic, то есть чтение, письмо и арифметика; второе слово по-английски произпосится "раитинг".- Прим. перев.)

По-видимому, Шекспир не сохранил особо теплых воспоминаний о школьных днях, если судить по упоминаниям о школах и школьниках в его пьесах. "Как школьники от книг, спешим мы к милой, - вздыхает Ромео под балконом Джульетты.- Как в школу, от нее бредем уныло"*. В "Укрощении строптивой" Гремио говорит, возвратившись с расстроившейся свадьбы Петруччо: "Я прежде так из школы убегал"**. Мальчишки-школьники ("Много шума из ничего") очень радуются птичьим гнездам, которые они нашли, а не занятиям. Джек Кед во второй части "Генри VI" приказывает немедленно обезглавить лорда Сея за то, что тот среди прочих чудовищных преступлений "воровски растлил юношей королевства, учредивши грамматическую школу". Во втором из семи действий "пьесы", о которых говорит Жак ("Как вам это понравится"), нам попадается:

* (Шекспир Уильям. Полн. собр. соч., т. 3, с. 47.)

** (Там же, т. 2, с. 243.)

 ...Плаксивый школьник с книжной сумкой,
 С лицом румяным, нехотя, улиткой
 Ползущий в школу* - 

* (Шекспир Уильям. Полн. собр. соч., т. 5, с. 47.)

малопривлекательная картина. Все эти упоминания соответствуют характерам героев, в чьи уста вложены эти слова: Кед - мятежный главарь бунтовщиков, невежественного и анархического сброда; "семь действий" Жака охватывают все без исключения этапы тщетной человеческой жизни. И все эти горькие воспоминания о школьных днях не уравновешиваются каким-либо более благожелательным высказыванием противоположного смысла.

Но, несмотря на это, Шекспиру повезло со стратфордской Новой королевской школой. Это было превосходное в своем роде заведение - лучшее, чем большинство провинциальных грамматических школ. Согласно хартии 1553 г., стратфордской школе надлежало иметь одного учителя, получавшего 20 фунтов стерлингов ежегодно и пользовавшегося бесплатным жилищем. Это было хорошее жалованье по тогдашним понятиям: в Глостере школьный учитель, "престарелый и не очень образованный горожанин", получал 10 фунтов. Были и другие провинциальные учителя, которым жилось не лучше. Патриоты Стратфорда подчеркивали, что жалованье тамошнего учителя было выше, чем у его коллеги, занимавшего ту же должность в Итон-Колледже. Хотя это и соответствует истине, подобное сравнение мало что проясняет, так как преподаватель в Итоне пользовался особыми дополнительными привилегиями (такими, как жилье и питание в колледже), в то время как школьный учитель в Стратфорде платил 4 фунта из своего жалованья младшему учителю "за обучение малолетних". (Такой порядок установился после 1565 г., когда учитель стал получать целиком 20 фунтов, а младшие учителя больше не фигурировали в счетах корпорации, так как учитель расплачивался с ними из собственного кармана.) Не может быть никаких сомнений в том, что все педагоги, учившие юного Шекспира, были хорошо подготовлены. Все они имели университетские ученые степени, и, если выходили в отставку, городским властям пе составляло труда пригласить на их место способных людей.

Упорные изыскания спасли от забвения имена и обстоятельства жизни полдюжины учителей, преподававших в школе в разное время, пока подрастал Шекспир*. В 1565 г. приходский священник Бретчгердл вызвал из Уорика своего друга Джона Браунсуорда, которому он когда-то преподавал, проживая в Уиттоне. Браунсуорд писал и публиковал стихи на латыни и спустя полвека был превознесен другим педагогом как "почтенный учитель... коего часто хвалили за исправную службу и за подготовленных им учеников"**. Он преподавал в Стратфорде всего три года, затем его ненадолго сменил Джон Эктен, окончивший Брейзпоз-Колледя? Оксфордского университета. В 1569 г. место Эктена занял другой учитель, Уолтер Роуч, также получивший образование в Оксфорде, уроженец графства Ланкашир, член совета Корпус-Кристи-Колледжа в Оксфорде. Он принял сан и примерно в то же самое время, когда ему предложили должность в Стратфорде, получил место приходского священника в Дройтвиче, которое впоследствии сохранил за собой. В 1571 г. Роуч оставил учительство и занялся юридической практикой (в качестве адвоката он помогал однажды родственнику Шекспира, Роберту Уэббу из Снитерфилда), так что вряд ли он учил Шекспира, за которым в это время скорее надзирал учитель начальной школы в той же классной комнате, где учились старшие мальчики. Роуч впоследствии стал соседом Шекспиров по Чэнел-стрит. Он жил в третьем по счету доме от Нью-Плейс. Следующий учитель, Саймон Хант, преподавал с 1571 но 1575 г., и, возможно, Шекспир был его учеником. Некий Саймон Хант был принят в университет Дуэ, считавшийся аванпостом континентальной культуры, где получали образование английские католики; Хант стал иезуитом в 1578 г. и сменил печально известного Персонса на посту духовника колледжа Сент-Питерз. Этот Хаит умер в Риме в 1585 г. Возможно, он был стратфордским учителем, однако существовал еще один, менее примечательный Хант, умерший в Стратфорде около 1598 г.; он оставил состояние, оцененное в 100 фунтов. О следующем учителе - основном преподавателе Шекспира - мы можем говорить более определенно. Томас Дженкинс был скромного происхождения. Он был сыном "бедняка" и "старого слуги" сэра Томаса Уайта, основавшего в Оксфорде колледж Сент-Джонз. В Сент-Дяюнзе Дженкинс получил степень бакалавра, а затем магистра искусств; он был членом совета колледжа с 1566 по 1572 г., когда колледж сдал ему в аренду дом Чосера в Вудстоке. В это же время Дженкинс принял сан. В 1575 г. граждане Стратфорда оплатили его расходы по переезду из Уорика, где он учительствовал. Дженкинс был женат: в приходских книгах церкви св. Троицы отмечено погребение его дочери Джоан и крещение сына Томаса. С согласия корпорации Дженкинс оставил пост учителя в 1579 г., но только после того, как ему был найден преемник - Джон Коттом, окончивший Брейзноз-Колледж и "недавно прибывший из Лондона". Младший брат Коттома, священник-миссионер, был привлечен к суду (вместе с Эдмундом Кэмпионом), подвергнут пытке на дыбе и в 1582 г. казнен, а впоследствии канонизирован в качестве одного из католических мучеников. Его брат, школьный учитель, ушел со своей должности за год до этой казни. Возможно, что уйти его попросила корпорация. Коттом удалился в Ланкашир, где вступил во владение землями своего отца, признался в своем католицизме и платил штрафы как "уклоняющийся".

* (Наилучшим образом изложенный и наиболее достоверный рассказ об этих педагогах см. в: М. Е., 54-8; см. также Fripp, Shakespeare, i. 89-92.)

** (John Brinsley, Ludus Literarius: or, The Grammar Schoole (1612), p. 88; цитируется по изд. 1627 г.) в: Baldwin, William Shakspere's Small Latine and Lesse Greeke (Urbana, 111., 1944), i. 567.)

Таким образом, в грамматической школе елизаветинских времен можно было получать уроки у папистов и сочувствующих католицизму, несмотря на строгие наказания, которым подвергались "уклоняющиеся" учителя. Можно предположить, что внешне они оставались конформистами.

Следующий учитель, Александр Эспинел, магистр, появился на школьной сцене слишком поздно для того, чтобы быть учителем Шекспира, однако он был любопытным образом связан с последним. В 1594 г. Эспинел, много лет бывший вдовцом, женился на вдове Энн Шоу. Семейство Шоу дружило и соседствовало с Шекспирами по Хенли-стрит. Джон Шекспир (как мы помним) помогал оценивать имущество Ралфа Шоу, а через четверть века сын Ралфа Шоу, Джули (или Джулинс), заверил своей подписью завещание Уильяма Шекспира. Много позже сэр Френсис Фэйн из Бальбека (1611-1680) записал в своем дневнике следующее:

"Этот дар мал. 
 Вот все, что завещал 
 Эшейандер [то есть Александр] Эсбинал. 
 Шекспир по поводу пары перчаток, посланных этим 
 господином своей госпоже"*.

* (Fane MS., f. 177, напечатано в: E. M. Marti n, Shakespeare in a Seventeenth Century Manuscript, English Review, Ii (1930), 484-9; см. также Fripp, Shakespeare, i. 401-402, and ME, 57.)

Высказывались догадки, порожденные скорее богатым воображением, чем стремлением установить истину, что Эспинел покупал перчатки для миссис Шоу в лавке Шекспира и что сын перчаточника, чьи чувства должны были вскоре воспламениться замыслом "Ромео и Джульетты", помогал пожилому школьному учителю в его ухаживаниях за вдовой стратфордского торговца шерстью.

О том, какого рода образования Шекспир удостоился, если здесь уместно такое выражение, под руководством своих учителей, можно высказать лишь предположения. Долгий учебный день начинался в шесть или семь утра. Уроки продолжались до одиннадцати с коротким перерывом на завтрак. Затем после второго завтрака, в час дня, занятия возобновлялись и продолжлись обычно без всяких перерывов до пяти или шести часов вечера. (И так шесть дней в неделю почти круглый год.) Каждый день начинался и заканчивался молитвой. Все остальное время учащиеся усердно занимались латинской грамматикой. "Краткое введение в грамматику" Уильяма Лили, украшенное гравюрой с изображением отроков, стремящихся сорвать соблазнительный запретный плод на древе познания, было официально разрешенным учебником. Он состоял из двух частей. В первой излагались "основы и правила грамматики" на английском языке; вторая часть - "Brevissima Institutio" ("Краткое поучение") - была целиком на латыни. Эту книгу учащиеся механически заучивали наизусть и таким образом одолевали склонения и спряжения.

Свои школьные годы Шекспир с горькой насмешкой вспоминает в IV акте "Виндзорских насмешниц". В комедии назойливый пастор-педагог сэр Хыо Эванс, который, по выражению Фальстафа, несет уэльский вздор и "у которого во рту каша вместо английского языка", экзаменует несчастного Уильяма, проверяя его знания, чтобы успокоить недовольную мать мальчика. "Сэр Хью, мой муж говорит, что книги пока что не прибавили ни капли ума нашему сыну". Блистательно опровергая это обвинение, наставник ни на шаг не отступает от "Введения" Лили, порой цитируя его слово в слово, хотя содействие, которое ему оказывает миссис Куикли, не имеет никакого отношения к знанию грамматики.

Эванс: Ну, а как будет винительный падеж - accusa- tivo?

Уильям: Accusative - bine.

Эванс: Запомни не, дитя мое, accusativo - hunc, banc, hoc.

Миссис Куикли: Хунк, хок!.. Не понимаю, что это за язык такой - не то лай, не то хрюканье.

Эванс: Бросьте эти глупости, женщина! А ты, Уильям, скажи мне, как это будет в звательном падеже - vocativo.

Уильям: Гм, vocativo, гм...

Эванс: Запомни, Уильям, vocativo-caret [Отсутствует.- Перев.]

Миссис Куикли: Что, что? Покатила и шпарит? Ничего не понимаю!

Эванс: Угомонитесь, женщина.

Миссис Пейдж: Помолчите.

Эванс: Как будет родительный падеж множественного числа, Уильям?

Уильям: Родительный падеж?

Эванс: Да, родительный.

Уильям: Horura, harum, liorum.

Миссис Куикли: Ничего не разберу... То ли хари поют хором, то ли харям дают корм...*

* (Шекспир Уильям. Полн. собр. соч., т. 4, с. 333-334.)

Кое-кто допускал, что школьный учитель Шекспира Томас Дженкинс, судя по его имени, был уроженцем Уэльса и усматривал в сэре Хью Эвансе слегка сатирический портрет этого педагога. Однако Дженкинс был (несмотря на его предполагаемую родословную) уроженцем Лондона. Всегда опасно читать пьесы Шекспира как некие pieces a clef [пьесы с ключом].

Год за годом трудясь над латынью, дети находили необходимое применение грамматике Лили. За примерами они должны были обращаться к другим источникам, в первую очередь к такому собранию коротких изречений латинских авторов, как знаменитые "Sententiae Pueriles" ["Поучения для детей"], составленные Леонхардусом Кулманнусом, - к этой "куче сухих нравоучительных изречений...", по выражению одного из старинных педагогов, которую уместнее было бы назвать "Sententiae Seniles" ["Старческие поучения"]*. Затем следовали нравоучительные сентенции из "Катона" Эразма Роттердамского. Его читали во втором классе вместе с Эзопом в латинском переводе и с моральными поучениями. Иногда эти тексты ставились по воспитательному значению на второе место после Священного писания. "Насколько я могу судить, вслед за библией у нас нет лучше книг, чем Catonis scripta и Fabnlas Esopi (труды Катона и басни Эзопа)", - говорил Мартин Лютер**. Затем в программу обучения входил Теренций. Читали также Плавта, хотя не так часто, и в некоторых школах дети в качестве еженедельного упражнения разыгрывали сцены из этих авторов. Так Шекспир познакомился с классической комедией и пятиактной структурой пьес.

* (John Clarke, An Essay upon the Education of Youth in Grammar-Schools (1720), pp. 86-87; цитируется в: Baldwin, Shakspere's Small Latine, i. 594n.)

** ("Colloquia Mensalia: or, Dr Martin Luther's Divine Discourses...", transl. Henry Bell (1652), p. 532; цитируется в: Baldwin, Shakspere's Small Latine, i. 609.)

В третьем классе учеников знакомили с тогдашними латинскими нравоучительными поэтами. В их числе был Палингениус, у которого в "Zodiacus Vitae" ["Зодиак жизни"] Шекспир вычитал возвышенную банальность, что весь мир - театр. Он читал также Баптисту Спаньиоли, которого называли Мантуанцем, этого кармелита, чьи буколические эклоги, плоды уединенья, обязательно изучали в английских грамматических школах. В Мантуе герцог увековечил славу Баптисты мраморной статуей, увенчанной лавром, которую он поставил рядом с памятником Вергилию. Шекспир прославил Баптисту в "Бесплодных усилиях любви": "О добрый старый Мантуанец! - восторженно провозглашает Олоферн, перед тем как процитировать начальные строки из "Bucolica".- Смею сказать о тебе то нее, что путешественники о Венеции:

 Venegia, Venegia, 
 Chi non te vebe, non te pregia.
[Венеция, Венеция, кто тебя не видит, не может тебя оценить.] 
 Старый Мантуанец! Старый Мантуанец! Тебя не ценит лишь тот, кто не понимает*.

* (Шекспир Уильям. Полн. собр. соч., т. 2, с. 446-447.)

Поскольку эти похвалы изрекает педант, вряд ли они не приправлены иронией. Вполне возможно, что их создатель никогда не заглядывал дальше первой эклоги. На этих примерах мальчики учили грамматику. Они пополняли свой словарь, заучивали наизусть "Краткий словарь" Уителза или подобного рода компиляции и после такой подготовки могли приступить к самостоятельному составлению латинских фраз, что и делали, переводя отрывки из Женевской библии. Латинской разговорной речи они учились по разговорникам Кордериуса, Галлуса или Вивеса или же по литературным диалогам Касталио и Эразма Роттердамского - все эти гуманисты ныне забыты, кроме Эразма и Вивеса (которого помнят по крайней мере в Англии). Так обучались в первые три или четыре года.

В 1574 или 1575 г. Шекспир должен был перейти от младшего школьного учителя к старшему и начать заниматься по курсу обучения высшей ступени. Теперь учащимся преподавали риторику и, для того чтобы последняя была хоть сколько-нибудь понятна, логику. В качестве текстов они использовали "Ad Herennium" ["Риторика к Гереннию"] Цицерона (для общего кругозора) и "Topica" ["Топика"] (для inventio [изобретения]), Сузенбротуса (для elocutio - изучения тропов и речевых фигур), "Copia" Эразма Роттердамского (для практического eloculio) и Квинтилиана, величайшего оратора. По этим образцам дети составляли послания, затем сочинения па заданную тему и, наконец (это была вершина изучения риторики в грамматической школе), речи и декламации. Вслед за прозой шли стихи. "Хотя поэзия служит скорее Для украшения, нежели для необходимого применения, - снисходительно замечает один из тогдашних авторитетов, - учащимся не повредят также поэтические упражнения еще и потому, что они способствуют развитию остроты ума, и потому, что весьма похвально, когда учащийся умеет писать гладкие и правильные стихи, то есть умеет уместить большое количество превосходного материала на небольшом пространстве"*.

* (Позднее Джои Кларк высказал более обывательскую точку зрения на искусство версификации: "В лучшем случае с его помощью можно лишь развлекаться, это искусство не намного выше игры па скрипке. ...Если бы ко мне обратились за советом, я бы полностью оградил мальчиков от подобных занятий... Маранье жалких стишков никак не развивает их способностей" (An Essay upon the Education of Youth in Grammar Schools, 1720, p. 65-67.- Цит. в: Baldwin T. W. William Shakspere's Small Latine and Lesse Greeke (Urbana, I11., 1944), p. 462-463. Brinsley, Ludus Literarius, p. 191; цитируется (no изд. 1627) в: Baldwin, Shakspere's Small Latine, i. 380.)

Итак, учащиеся знакомились с Овидием, Вергилием и Горацием. Излюбленным пособием в шкоде были произведения Овидия, особенно его "Метаморфозы", которые остались на всю жпзнь любимой книгой Шекспира. К этим поэтам можно добавить Ювенала ("каналья сатирик" Гамлета) и Персия. По истории мальчики читали Саллюстия и Цезаря, а в "De Officiis" ["Об обязанностях"] Цицерона они черпали нравоучительную философию. Таким образом, Шекспир приобрел "немного латыни", не столь уж малые знания по понятиям позднейших эпох, как это казалось Джонсону. В высшей ступени школы ему предстояло приобрести еще "меньше" знаний греческого языка, по Новому завету на этом языке - первому пособию для составления грамматических конструкций.

Таково в общих чертах то образование, которое давала грамматическая школа елизаветинских времен. Школа предлагала учащемуся столько знаний в литературе, сколько можно было предложить в то время начинающему литератору. Университеты мало что могли к этому добавить, так как в их задачу входило обучение молодых людей медицине, праву и прежде всего богословию. Разумеется, в юридических школах учащиеся оказывались в избранном литературном кругу, где кое-кто, например ворчливый сатирик Джон Марстон, почерпнул многое; но литературное окружение не может заменить литературного образования*. Профессии литератора, как известно, тогда не существовало.

* (См: Philip J. Finkelpearl, John Marston of the Middle Temple: An Elizabethan Dramatist in His Social Setting (Cambridge, Mass., 1969).)

"Что из этого следует?" - так назвал Т. У. Болдуин последнюю главу своего монументального исследования "Шекспир: немного латыни и еще меньше греческого" и делает такой вывод:

Если Уильям Шекспир получил такое образование, какое давала грамматическая школа в его время или близкое к тому, то литературно он был образован ничуть не хуже, чем любой из его современников. Но крайней мере нет необходимости ссылаться на какие-то чудеса, объясняя то знание классической литературы и ее приемов, которое обнаруживает Шекспир. Грамматическая школа в Стратфорде могла дать все, что требовалось. Чудо заключается в чем угодно, только не в этом, - это старое как мир чудо гениальности*.

* (Baldwin, Shakspere's Small Latine, ii. 663. Болдуин должен считаться главным авторитетом во всех вопросах, связанных с образованием, которое давала грамматическая школа в этот период. Этот предмет широко обсуждался. Из более ранних трактовок глава "Schooling" в книге Joseph Qnincy Adams, A Life of William Shakespeare (Boston and New York, 1923), pp. 48-60, хотя книга в настоящее время, как и следовало ожидать, несколько устарела, представляет полезный общий обзор и включает в себя много подходящих упоминаний Шекспира об обучении в школе. Превосходное более позднее эссе - M. H. Curtis, 'Education and Apprenticeship', Shakespeare Survey 17 (Cambridge, 1964), pp. 53-72. On помещает систему школ в определенный контекст: "Стройная, четкая система" школ в тюдоровской Англии представляет собой достижение, "проникнутое и вдохновленное духом века".)

Это чудо обнаружило себя в Лондоне, а не в Стратфорде, и его масштабы были осознаны не тогдашним, а последующими поколениями. В глазах учителя Дяхенкинса другие его ученики могли подавать большие надежды, чем Шекспир. Разумеется, никто лучше не оправдал этих академических упований, чем Уильям Смит, крещенный через полгода после Шекспира, 22 ноября 1564 г., шестой сын олдермена Уильяма Смита, галантерейщика, который проживал в Нью-Хаус на Хай-стрит. Семейство Смитов, очевидно, пользовалось любовью приходского священника Бретчгердла, который на смертном одре и "наказанный рукой господней" завещал книги из своей библиотеки пяти мальчикам в этой семье и оставил шиллинг младшему Уильяму (Бретчгердл не упоминает в своем завещании никого из Шекспиров). Из двадцати мальчиков, крещенных в Стратфорде в год рождения Шекспира, только один - Уильям Смит, получил впоследствии университетское образование. Он был зачислен в Уинчестер-Колледя и в 1583 г. принят в Эксетер-Колледж Оксфордского университета. К этому времени семья Смитов переехала в Вустер. Получив степень бакалавра, Уильям Смит жил некоторое время в Уолтем-Кросс, а затем поселился в Лафтоне, в графстве Эссекс, где получил место школьного учителя. Вот кто был самым способным учеником в классе Шекспира.

В следующем столетии стало известно о другом незаурядном стратфордском юноше, современнике драматурга. Сплетник Обри, получавший сведения от "некоторых соседей", сообщал: "В то время в городе был другой мальчик, сын мясника, вовсе не уступавший ему [Шекспиру] в природной сообразительности, - он был сверстником [Шекспира] и его знакомым, но умер в юности"*. Возможно, столь необычной природной сообразительностью был одарен Адриан Тайлер, сын мясника на Шип-стрит, служившего констеблем вместе с Джоном Шекспиром. Сам драматург вспомнил о брате Адриана Ричарде, когда составлял свое завещание, так что семьи, очевидно, поддерживали дружеские отношения в течение всех этих лет**. Однако рассказ Обри не является документальным биографическим свидетельством; он принадлежит к области мифов, к тем легендам и преданиям, которые обычно связаны с именами знаменитых людей. История умалчивает, действительно ли Стратфорд воспитывал некоего второго барда, который рано умер, и последующим поколениям придется удовлетвориться одним Шекспиром.

* (Bodleian Library, MS. Arch. F. с. 37 (ранее Aubrey MS. 6, f. 109); SS. item 57, p. 58.)

** (ME, 62 в порядке рабочей гипотезы предполагает, что Шекспир завещал Ричарду Тейлеру-старшему 26 шиллингов 8 пенсов на покупку поминального кольца, но впоследствии заменил его уже именем Гамнета Сэдлера; см. ниже, с. 379.)

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев А. С., 2013-2016.
При использовании материалов проекта обязательна установка активной ссылки:
http://william-shakespeare.ru/ "William-Shakespeare.ru: Уильям Шекспир"