БИБЛИОТЕКА
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
ССЫЛКИ
О САЙТЕ









предыдущая главасодержаниеследующая глава

8. Утраченные годы

Никакими документальными сведениями о жизни Шекспира с 1585 г., когда родилась двойня, и до 1592 г., когда мы услышим о нем в несколько ином контексте, мы не располагаем*. Этот период времени называется в шекспироведении "утраченными годами". Однако об этих годах существует немало легенд, возникновению которых способствуют подобные пробелы.

* (О единственном упоминании о нем в судебном деле «Шекспир против Лэмберта» см. выше, с. 72-73.)

Легендарные герои испытывают легендарную жажду. Если верить этим легендам, Шекспир пил взахлеб добрый уорикширский темный эль. Он вполне мог быть накоротке с местными забулдыгами. В "Укрощении строптивой" Кристофер Слай, "сын старого Слая из Бертонской пустоши", твердит:

Да спросите вы Мериан Хеккет, толстую трактирщицу из Уинкота, знает ли она меня. Если она вам скажет, что я не задолжал по счету четырнадцать пенсов за светлый эль, считайте меня самым лживым мерзавцем во всем христианском мире. Что! Не одурел же я окончательно! Вот... Третий слуга: Вот почему скорбит супруга ваша!*

* (Шекспир Уильям. Полн. собр. соч., т. 2, с. 189.)

Конечно, Шекспир знал небольшое селение Бартон на Хите, расположенное на бесплодной земле в 27 км к югу от Стратфорда, так как там жил его преуспевавший родственник Эдмунд Лэмберт. Последний был женат на Джоан Арден, одной из семи сестер Мэри Шекспир. О том, встречался ли Уильям когда-либо с толстухой трактирщицей из деревушки Уинкот, расположенной примерно в 9 километрах к юго-западу от Стратфорда, история скромно умалчивает. Но некие Хеккеты действительно проживали тогда в том приходе. В XVIII в. хранитель библиотеки Радклиффа в Оксфорде Фрэнсис Уайте предпринял поездку в Стратфорд и его окрестности, чтобы собрать рассказы о поэте. Среди прочих мест он посетил Уинкот, и его изыскания там обеспечили Томаса Уортопа, профессора поэзии в Оксфордском университете, материалом для заметки в его глоссарии к изданным под его редакцией произведениям Шекспира: "Уилнкот - селение в графстве Уорикшир, вблизи Стратфорда, хорошо известное Шекспиру. Дом, который держала наша веселая хозяйка, все еще цел, но теперь в нем - мелышца"*. Комедия "Укрощение строптивой" весьма привлекает обилием ассоциаций.

* (William Shakespeare, Works, ed. Sir Thomas Hanmer (2nd ed., 1770), vi, Glossary, s.v. Wincote; EKC, ii. 288.)

Признательная публика впервые узнала об упомянутых подвигах юного Шекспира из журнал "Бритиш мэгэзии" в 1762 г., когда анонимный корреспондент, остановившийся в трактире "Белый лев", находившемся в начале Хенли-стрит, сочинил "письмо с родины Шекспира". "Веселый хозяин", сообщает корреспондент, отвел его к дому, где родился великий человек.

Мой хозяин был столь любезен, что отправился со мной посетить двух молодых женщин, являвшихся по прямой линии потомками великого драматурга: они держали небольшую пивную неподалеку от Стратфорда. По пути туда, в местечке Бидфорд, он показал мне среди зарослей кустарника дикую яблоню, которую называют шекспировским пологом, потому что однаялды поэт ночевал под ней; ибо он, равно как и Бен Дяюнсон, любил пропустить стаканчик в компании; а поскольку он много слышал об обитателях этого селения как о лихих пьяницах и весельчаках, он однажды пришел в Бидфорд, чтобы выпить с ними. Он спросил у какого-то пастуха, где бидфордские пьяницы, и тот ответил, что пьяницы отлучились, но что любители выпить сидят по домам; и я предполагаю, продолжал овцепас, что вам за глаза хватит и их компании: они перепьют вас. И действительно, они его перепили. Он был вынужден проспать под этим деревом несколько часов...*

* ("Letter from the Place of Shakespear's Nativity", British Magazine, or Monthly Repository for Gentlemen and Ladies, iii (1762), 301.)

Эта история стала известна слишком поздно, чтобы приобрести большее значение, чем традиционный анекдот, и в дальнейшем обросла новыми подробностями. Около 1770 г. Джон Джорден, сомнительный хранитель стратфордских преданий, рассказал о том, что произошло утром после бидфордской попойки. Собутыльники Шекспира разбудили его и стали уговаривать возобновить соревнование, однако, сказав, что с него было довольно, поэт окинул взглядом близлежащие деревушки и экспромтом произнес: "Со мною пили

 Педворт с дудкой, танцор Марстон,
 Чертов Хнллборо, тощий Графтон,
 Эксхолл, папист Виксфорд,
 Нищий Брум и пьяный Бидфорд*.

* (John Jordan, из "рукописи, написанной около 1770 г.", напечатано в: J. О. Halliwell-Phillipps, Outlines of the Life of Shakespeare (7th ed., 1887), ii. 326. Рукопись в настоящее время находится в Folger Shakespeare Library (shelfmark: S.a. 118), но текст ее не полон.)

Четверть века спустя Сэмюэль Айерленд, охваченный душевным волнением, стоял перед деревом, которое когда-то раскинуло свою сень над Шекспиром "и укрыло его от ночной росы". Он не сомневался в правдивости услышанного: "Известно, что вся округа называет эту яблоню "дикой яблоней Шекспира" и ко всем упомянутым селениям применяются данные им в стихах эпитеты. Жители Педворта все еще славятся своей искусной игрой на дудке и барабане, Хиллборо называют призрачным Хиллборо, а Графтон печально известен скудостью своей почвы"*.

* (Samuel Ireland, Picturesque Views on the Upper, or Warwickshire Avon... (1795), p. 233.)

Эта прекрасная яблоня, которую Айерленд зарисовал для своей книги "Живописные виды", давно не существует - ее истребили охотники за сувенирами. 4 декабря 1824 г. то, что осталось от дерева, вырыли и отвезли на телеге преподобному Генри Холиоксу в Бидфорд-Грандя". "В течение нескольких предшествовавших лет, - скорбно поясняет собиратель древностей из Стратфорда Роберт Белл Уэлер, - ее ветви почти совершенно исчезли в результате участившихся набегов благочестивых почитателей, плесень проела кору до древесины, корни сгнили - и изъеденные временем остатки не представляют никакой ценности"*. Ничто не напоминает теперь современным паломникам о месте, где росла эта яблоня.

* (R. B. Wheler, Collectanea de Stratford, p. 202, in Shakespeare Birthplace Trust Records Office; shelfmark: MS.ER 1/8.)

Возможно, рассказы о бражничестве Шекспира основаны не более как на (по выражению Чемберса) "измышлениях трактирщиков". Однако если верить другому, более основательному достоверному преданию, уорикширские молодцы тешили себя гораздо более увлекательными и боле опасными забавами, чем пьяные турниры. История о Шекспире - истребителе оленей во всей полноте нзлоялена в предисловии Николаса Роу к его книге, изданной в 1709 г. Этот красочный рассказ, основанный, как и следовало ожидать, на местных стратфордских преданиях, дошел до актера Беттертона, к которому Роу обращался за фактами. Взяв на себя авторскую ответственность за все изложенное, Роу писал:

В такого рода поселении он оставался еще некоторое время, пока из-за одной выходки, в которой оп был повинен, ему не пришлось оставить и свой родной край, и тот образ жизни, к которому он привык... По несчастью, как это нередко случается с молодыми людьми, он попал в дурную компанию; и молодые люди из этой компании, часто промышлявшие браконьерской охотой на оленей, неоднократно склоняли его совершать вместе с ними набеги на охотничий заповедник, расположенный неподалеку от Стратфорда и принадлежавший сэру Томасу Люси из Чарлкота. За это сей джентльмен преследовал его судебным порядком, по мнению Шекспира, пожалуй, излишне сурово, и, чтобы отомстить за это дурное обращение, Шекспир написал балладу, направленную против Люси. И хотя эта, возможно его первая, проба пера утрачена, говорят, баллада была настолько злобной, что судебное преследование против него возобновилось с новой силой и Шекспир был вынужден оставить на некоторое время свое дело и свою семью в Уорикшире и укрыться в Лондоне*.

* (Nicholas Rowe, Some Account of the Life, & c. of Mr. William Shakespear, в: Shakespeare, Works, ed. Rowe (1709), i, p.v.)

Просочились в печать и другие версии этой: истории. Одна была обнаружена в памятной записке, наскоро составленной в Оксфорде в конце XVIII в. ничем не примечательным священником Ричардом Дейвисом. Возможно, он был вначале капелланом Корпус-Кристи-Колледжа, позднее стал священником в Сандфорде-на-Темзе, что в графстве Оксфорд, а затем приходским священником в Сэппертоне, Глостершир. Свои дни он кончил архидьяконом в Ковентри, в епархии Личфилд; однако, когда он умер в 1708 г., его похоронили в Сэппертоне. Таким образом, он никогда не удалялся слишком далеко от родных мест Шекспира. Не отличавшийся благожелательностью собиратель древностей Энтони Вуд, который знал Дейвиса, писал, что тот всегда выглядел "красным и возбужденным, словно только что побывал в К[орпус] - К[кристи] - К[олледже] на постном обеде с последующим винопитием, как оно на самом деле и было". Мы не знаем, был ли Дейвис пьян, повествуя о том, что Шекспиру "весьма не везло, когда он крал оленину и кроликов, а именно у сэра... Люси, который часто приказывал высечь его, а порой заключить в тюрьму и в конце концов принудил бежать из родных мест, что и стало причиной его больших успехов...". Однако пострадавший отомстил, изобразив своего преследователя в качестве судьи Клодпейта, намекнув на личность этого "великого человека" упоминанием о "трех вшах, изображенных стоящими на задних лапах на его гербе". Память часто подводила веселого священника: он не мог вспомнить имя Люси и путал Клодпейта - "настоящего английского фата" из "Эпсонскпх колодцев", пьесы современника Дейвиса, Томаса Шэдуэлла, с судьей Шеллоу из "Виндзорских насмешниц". Роу, которому не могли быть известны записки Дейвиса, так поясняет текст о Фальстафе:

Среди прочих его [Фальстафа] сумасбродств в "Виндзорских насмешницах" он [Шекспир] называет и браконьерство, которое могло напоминать ему порой его уорикширского преследователя, выведенного в комедии под именем судьи Шеллоу. Он дал ему почти такой же герб, который Дагдейл описывает среди древностей этого графства в качестве герба одного из местных родов, и заставляет своего уэльсца-священника шутливо рассуждать о нем*.

* (Там же, i, pp. xvii, xviii.)

Запись Ричарда Дейвиса о Шекспире-браконьере и паписте
Запись Ричарда Дейвиса о Шекспире-браконьере и паписте

В этой пьесе Фальстаф "оскорбил" Шеллоу, "мирового судью в графстве Глостершир". "Рыцарь, - упрекает он толстого бражника, - вы побили моих слуг, подстрелили моего оленя, ворвались в дом моего лесничего". Чтобы отплатить за это, Шеллоу прибыл в Виндзор, с целью передать дело в Звездную палату. В начале первого акта пьесы "Виндзорские насмешницы" племянник судьи Шеллоу, Слендер, с восхищением говорит о судье, который подписывается Armigero [имеющий герб] или "эсквайр" на всех юридических документах.

Шеллоу: Что? Да, ты прав, племянник Слендер, ты совершенно прав - судью и природного дворянина, который носит свой герб по крайней мере триста лет.

Слендер: Все наши покойные потомки были джентльмены, и все наши будущие предки будут джентльмены. Они носили, носят и будут носить двенадцать серебряных ершей* на своем гербе!

* (В подлиннике дословно "щуки".- Прим. перев. )

Эванс: Двенадцать серебряных вшей на своем горбе?

Шеллоу: Да, на своем старом гербе!

Эванс: Я и говорю. На своем старом горбе... Ну что ж, человек давно свыкся с этой божьей тварью и даже видит в ней весьма хорошую примету: счастливую любовь, говорят.

Слендер: Я имею, право рассчитывать по крайней мере на четверть этой дюжины. Не так ли, дядюшка?*

* (Шекспир Уильям. Полн. собр. соч., т. 4, с. 252. В переводе «ерши» и «вши» являются эквивалентом игры слов «luce» («люс») и «louse» («лаус»).— Прим, перев.)

"Luces" ["гцуки"] и "louses" ["вши"] - весьма типичная для елизаветинских времен игра слов. Исследователи, писавшие после Роу, заметили, что Люси из Чарлкота, играя словами, приняли в качестве своей геральдической эмблемы изображение щуки, пресноводной рыбы, которую чаще обозначают в ее взрослом состоянии словом "pike". Люси носили герб [vair], на котором были изображены на фоне беличьего меха три всплывающие серебряные щуки, и на одном из надгробий Люси в Уорике изображено по три щуки в каждой четверти геральдического щита, что в сумме дает ту дюжину, о которой упоминает Слендер. Судя по приведенному отрывку из пьесы, Шекспир спустя более десяти лет после упомянутого случая, используя неясный намек, мстит провинциальному судье, наказавшему по всей строгости закона за незначительный проступок резвых юношей, занимавших более высокое социальное положение, чем сын бейлифа*.

* (A. L. Rowse, The Elizabethan Renaissance: The Life of the Society (New York, 1971), p. 205, Рауз отмечает страсть елизаветинцев к браконьерству и перечисляет ряд духовных лиц и учащихся Белиол-Колледжа, которые предавались этому занятию в свободное время.)

Третья версия содержит ту балладу, о которой упоминает Роу. Мэлон обнаружил ее в конце XVIII в. и опубликовал, не пытаясь скрыть своего скептического отношения к ней.

В рукописи под названием "История театра", изобилующей всякого рода подделками и лживыми утверждениями, написанной, как я подозреваю, суфлером Уильямом Четвудом, между апрелем 1727 и октябрем 1730 г., есть отрывок, которому читатель может доверять настолько, насколько ему покажется уместным:

"Здесь мы должны упомянуть о том, что весьма образованный Джошуа Барнз, покойный профессор греческой литературы в Кембриджском университете, остановился около сорока лет тому назад на одном из постоялых дворов Стратфорда и услышал, как какая-то старуха поет начало песни. Он так высоко ценил гений Шекспира, что отдал ей новое платье за две приведенные ниже строфы, а если бы старуха смогла пропеть ему всю песню целиком, он (как он часто говаривал в компании, когда речь заходила о нем [Шекспире]) дал бы ей десять гинеи:

 Своих оленей так берег 
 Сэр Томас от врага,
 Что и у Томаса на лбу
 Вдруг выросли рога.
 Оленей, ваша милость, нет 
 У вас, но есть жена -
 Пусть о рогах для вас всю жизнь
 Заботится она*.

* (Shakespeare, Plays and Poems, ed. Edmond Malone (1790), vol. i, pt. 1, pp. 106 -107n. Мэлон вновь напечатал эти стихи в этом собрании сочинений с комментариями и вариантами (Variorum), недвусмысленно объявив их стихотворной подделкой "некой поэтессы-песенницы из Стратфорда" (ii. 144). Рукопись "Истории театра", видимо, исчезла.)

Джошуа Барнз (1654-1712) был профессором греческой литературы и собирателем древностей; он занимал должность в Эмманьюэл-Колледже Кембриджского университета.

Иная версия этой баллады была примерно в середине XVIII в. включена Уильямом Олдисом в его заметки к биографии Шекспира, которую он так никогда и не собрался написать. Эти заметки исчезли вместе с замыслом, однако Джордж Стивене успел просмотреть "несколько дестей бумаги" с заметками из "громоздких собраний" Олдиса и сделал выписки из них для своей книги "Шекспир", вышедшей в 1778 г.

Уильям Олдис... отмечает, что "в окрестностях Стратфорда проживал престарелый джентльмен (где он и умер пятьдесят лет тому назад), который не только слышал от нескольких стариков в этом городе о правонарушениях Шекспира, но даже мог припомнить первую строфу той злой баллады, которую он, много раз пересказав, оставил в виде записей одному из своих знакомых: вот эта строфа, не ухудшенная и не улучшенная, а точно переписанная с того списка, который мне любезно предоставил его родственник":

 Судья мировой и в парламент прошел -
 Он пугало дома, в столице - осел,
 С кем именем схож он? - Походит на вошь он,
 Но с вошью не только по имени схож он;
 В величьи своем остается ослом,
 И мы по ушам заключили о том.
 С кем именем схож он? - Походит на вошь он,
 Эх, с вошью не только по имени схож он*.

* (Shakespeare, Works, ed. George Steevens (1778), i. The Merry Wives of Windsor, p. 223n.)

Еще до начала следующего столетия другой выдающийся шекспировед, Эдвард Кейпел, установил личность этого престарелого джентльмена.

Томас Джонс, проживавший в Тарбике, одном из селений графства Вустершир в нескольких милях от Стратфорда-на-Эйвоне и умерший в 1703 г., когда ему было за девяносто, вспоминал о слышанной им от нескольких стариков из Стратфорда истории о том, как Шекспир занимался браконьерством в заповеднике сэра Томаса Люси; и их рассказ об этом согласуется с рассказом, приведенным Роу со следующим дополнением: дескать, баллада, написанная Шекспиром против сэра Томаса, была наклеена на ворота его заповедника, что побудило обозленного рыцаря обратиться к юристу в Уорике, с тем чтобы возбудить иск против Шекспира; Джонс записал первую строфу этой баллады - это все, что он из нее помнил, - а Томас Уилкс (мой дед) сообщил ее моему отцу на память, и отец тоже записал ее, и вот его список: "Судья мировой и в парламент прошел...*"

* ( Shakespeare. Works. Ed. Edward Capell. Note on «The Merry Wives of Windsor». Notes (1780) ii, p. 75. Мэлон изучил отрывок и напечатал его в примечании с таким комментарием: «Я старался пересказать то, что сохранилось по этому вопросу после Кейпела внятным языком; но не уверен, что сам правильно понял его. В качестве образца его стиля привожу его собственные слова, и пусть читатель толкует их, как может» (Shakespeare. Plays and Poems. Ed. Malon (1821) ii, 139 п. Погрешности стиля Кейпела были замечены и членами Литературного клуба. «Если бы этот человек пришел ко мне,— признается доктор Джонсон своему уважаемому другу Бен-нету Ленгтону,— я бы постарался «вложить смысл в его слова», ибо он и впрямь «бормочет бессвязно» (Boswell's Life of London. Ed. George Birbeck Hill. rev. L. F. Powell, Oxford, 1934—1940, IV, p. 5).)

Возможно, здесь какая-то ошибка, так как в приходской книге, в которой отмечались погребения в селении Тардбиг, как его называют в наши дни, не значится никакого Томаса Джонса ни в 1703 г., ни около этого времени, хотя в пей отмечена смерть некоего Эдварда Джонса в том же году.

Пустив корни, легенда о браконьерской охоте на оленей принесла причудливые плоды в виде романтических прикрас. Из одной заметки к краткой биографии Шекспира 1763 г., подписанной латинской буквой "Р" (под ней скрывался, как выяснилось, Филип Никольс, издатель "Британской биографии"), мы узнаем о непримиримой вражде менаду сильными противниками - сыном перчаточника и мировым судьей - и о тех любопытных обстоятельствах, при которых в конце концов состоялось их примирение. Злая баллада была, оказывается, не "единственной стрелой", которую Шекспир "выпустил в своего преследователя, чей гнев привел его на край гибели, когда он был вынужден выполнять самую черную работу, чтобы обеспечить себе средства к существованию. Как долго этот рыцарь оставался неумолимым, неизвестно; но несомненно, что Шекспир в конце концов был обязан освобождению от преследования доброте королевы"*.

* ("William Shakespeare", Biographia Britannica (1747-66), vol. vi, pt. 1, p. 3628. Перепечатано в EKC, ii, 287. Рукописная пометка на титульном листе экземпляра, хранящегося в Бодлевской библиотеке (Оксфорд), отождествляет "Р" с Филином Никольсом (Philip Nichols), который написал ряд статей для Biographia Britannica. Стрелой, о которой говорится в отрывке, является комедия "Виндзорские насмешницы".)

Гораздо позже, в следующем столетии, один из потомков рода Люси говорил, что не королева, а ее ближайший фаворит, Роберт Дадли, граф Лестер, стремился удержать мстительного рыцаря от возбуждения дела о преступлении, которое карается смертью; и впоследствии Шекспир написал "Виндзорских насмешниц", чтобы доставить удовольствие Лестеру*. Такого рода запоздалые вымыслы, плоды склонного к фантазии воображения не должны более задерживать трезвого биографа, и все же существенная часть истории о браконьерстве, поимке, судебном преследовании и бегстве дошла до нас в четырех отдельных версиях - Дейвиса, Роу, Бариза и Джонса (через Олдиса и Кейпела), - и каждая из них основана на слухах, распространившихся в Стратфорде, в конце XVIII в. В какой же мере эта драматическая история правдоподобна?

* (Mary Elizabeth Lucy, Biography of the Lucy Family, of Cbarlecote Park, in the County of Warwick (1862), pp. 12-13.)

Говорят, что она произошла в Чарлкотском заповеднике. Сто лет назад Генри Джеймс в летние сумерки стоял среди величественных дубов и древних вязов этого заповедника, "чья освященная веками растительность капается пережитком древней Англии, чьи бескрайние пространства, протянувшиеся в свете раннего вечера до смутно виднеющихся вдали стен времен Тюдоров, сохранились здесь, подобно отставшим от времени годам, уводящим в елизаветинский век"*. Большой дом с парком расположен на берегах Эйвона, в четырех милях вверх но течению от Стратфорда, на открытой равнине Фелдона. С западной стороны воды реки омывают ступени береговой террасы. Аллея величественных лип спускается на юг к старой проселочной дороге, ведущей в Стратфорд. Из рода в род семейство Люси проживало в Чарлкоте, но не раньше середины XVI в., когда вирус новой болезни, la folie de batir [мании строить], распространился среди английского нетитулованного дворянства, один из них, наш Томас (еще не посвященный в рыцари), перестроил свой старый помещичий дом. Здешние тенистые дубы пошли на балки кровли большого особняка, фасад которого выходил на берег реки. Над крышей возвышались крытые свинцом купола восьмигранных башенок по четырем углам многофронтоиного дома и две одинаковые башенки надвратного помещения. Золоченые флюгера отражали лучи утреннего солнца. Этот роскошный дом, завершенный в 1558 г., был первым елизаветинским особняком в графстве Уорикшир**.

* (Henry James, English Hours (1905), p. 201. Глава "In Warwickshire" датирована 1877 г.)

** (Живое описание дома и его местоположения содержатся в: Alice Fairfax-Lucy, Charlecote and the Lucys: The Chronicle of an English Family (1958), pp. 10-11, 68ff. В этой увлекательной и информативной книге я нашел много фактов и подробностей для данной главы. О Люси и об эпизоде с браконьерской охотой очень много написано. Из самых ранних авторитетов наиболее полезен Мэлон (E. Malone, Shakespeare, Plays and Poems (1821), ii. 118-49); наиболее авторитетное современное описание эпизода содержится по обыкновению в ЕКС, ii. 18-21, которому я (и не один я) многим обязан. Я также пользовался работой: John Semple Smart, Shakespeare: Truth and Tradition (1928), pp. 89-104.)

Разумеется, Шекспир должен был знать эти места. Бродя по полям вокруг фермы своего дяди в Сиитерфилде, расположенном в двух милях от Чарлкота, он не мог не заметить эти флюгера в окружавшей их листве. В наши дни лани бродят по холмистой местности Чарлкота, но их развели здесь не ранее XVIII в. И в шекспировские времена это поместье не славилось никаким заповедником, в котором охотники могли бы соблазниться на незаконные действия. "Слово "заповедник" означает некое огороженное место". Однако не всякое поле и не всякая часть общинной земли, даже если какой-либо джентльмен огородил ее стелой или частоколом и использовал как пастбище для стада оленей, юридически признавались заповедником. Для учреждения заповедника требовалось разрешение короля или по крайней мере наличие исконного права на его учреждение. Так сказано у Блэкстона*. Никто из семейства Люси не испрашивал королевского разрешения на содержание заповедника в Чарлкоте до 1618 г. У нашего Люси был разве что свободно учреждаемый питомник, в густом подлеске которого укрывались кролики, зайцы и лисы, дикие голуби и фазаны, а также другие звери и птицы, которые водятся в такого рода питомниках. Ланей обычно причисляют к дичи. Тем не менее выдающийся судья и авторитетным юрист елизаветинских времен сэр Эдвард Коук относил косуль к животным питомника, так что они могли быть в Чарлкоте. Закон 1563 г. об охране дичи, очевидно, распространялся на оленей на любом огороженном участке, а не только на тех, которые содержались в заповедниках, огороженных с разрешения закона. Более того, Дейвис (как мы видели) упоминает кроликов наряду с оленями. В этих питомниках было достаточно дичи для того, чтобы оправдать наем нескольких лесничих, чьи имена встречаются в счетной книге сэра Томаса Люси: Энтони и Хамфри, Роберт Метыо (каждый из этих трех именуется или "мой лесничий", или "один из моих лесничих"), Джордж Кокс, "лесничий моего кроличьего садка", и Джордж Скейлс, сокольничий. Ни один ли из этих слуг застиг нашего браконьера, когда тот склонился над своей добычей, и представил его, опустившего глаза и прячущего за пазуху обагренную кровью руку пред очи властного хозяина имения, выехавшего верхом за ворота вместе со своей супругой, соколом и собаками? В таком виде воссоздает этот исторический эпизод для викторианской публики Джозеф Нэш на красивой форматом инфолио литографии, сделанной для его собрания "Старинные усадьбы Англии".

* (William Blackstone, Commentaries on the Laws of England (1765-9), ii. 38; цитируется в: Edmond Malone, The Life of William Shakspeare (Shakespeare, Plays and Poems, ed. Malone (1821), ii. 147).)

«Олений амбар». Литография с рисунка У. Джэксона, 1798 г. опубликована в книге Холта Брейсбриджа «Шекспир — небраконьер» (1862 г.)
«Олений амбар». Литография с рисунка У. Джэксона, 1798 г. опубликована в книге Холта Брейсбриджа «Шекспир — небраконьер» (1862 г.)

Но Чарлкоту приходится состязаться с другой местностью, выбранной для того же мелодраматического эпизода. В конце XVIII в. хранители преданий, зная, что у сэра Томаса не было никакого заповедника в Чарлкоте, перенесли место действия этой сцены через реку в Фулбрук, примерно на 4 километра к северу от Чарлкота, на середине пути между Стратфордом и Уориком.

В своих "Живописных видах" Сэмюэль Айерленд сообщает:

В пределах заповедника, на месте, называемом Дэйзи-Хилл, ныне расположен сельский дом, который в былые времена был сторожкой лесничего. К этой сторожке, как рассказывают, был доставлен наш Шекспир, и здесь его держали взаперти, пока против него, как предполагается, выдвигалось обвинение. Как бы слабо ни была обоснована такая гипотеза, я считаю, что и ее довольно для того, чтобы вызвать интерес к месту, где все это предположительно происходило...*

* (Samuel Ireland, Picturesque Views on the Upper, or Warwickshire Avon... (1795), p. 154.)

В 1828 г. знаменитый посетитель Чарлкота услышал от одного из потомков человека, строившего особняк, о том, что Шекспир убивал оленей в Фулбруке. "Предание гласит, - записал Вальтер Скотт в своем дневнике 8 апреля, что олень был спрятан в амбаре, развалины которого еще сохранялись несколько лет назад, но теперь начисто сгнили"*. В наши дни несколько жилищ, построенных в XIX в. поблизости от Дэйзи-Хилл, по традиции все еще называются "домами у оленьего амбара"**.

* (The Journal of Sir Walter Scott, ed. W.E.K. Anderson (Oxford, 1972), p. 454.)

** (Fairfax-Lucy, Charlecote and the Lucys, p. 9.)

Однако сам факт перенесения места действия не разъясняет сколько-нибудь удовлетворительно той цели, ради которой оно было предпринято. Действительно, Генри VIII доверил опеку над старым королевским заповедником в Фулбруке с его небольшим замком, построенным герцогом Бедфордом, одному из предков елизаветинских Люси. Однако впоследствии этот заповедник пришел в упадок. Сорняки заглушили его, частокол развалился, и новый владелец, сэр Уильям Комптон, вывозил на телеге кирпичи из разрушенного замка, чтобы использовать их при постройке великолепных сооружений в Комптон-Уайниейтсе. Местные охотники считали немногих уцелевших здесь оленей ничейной дичью. Еще до 1557 г. Фулбрук перестал считаться заповедником и не был таковым по крайней мере до 1615 г., когда другой сэр, Томас Люси, приобрел эти земли и жилой дом с хозяйственными постройками и обнес их новой оградой.

Впрочем, где именно произошла эта история, не так уж важно, поскольку мировой судья мог арестовать браконьера где угодно в пределах территории, на которую распространяется его юрисдикция. Но никто из должностных лиц не мог отдать приказ о порке, так как преступление (согласно действовавшему закону об охране дичи) квалифицировалось как вторжение в чужое владение с причинением ущерба, а не как уголовное преступление и наказывалось штрафом, составлявшим в сумме тройную стоимость нанесенного ущерба, или заключением в тюрьму не более чем на три месяца; кроме того, преступник должен был представить гарантию своего хорошего поведения в течение последующих семи лет. Если же этот проступок можно было истолковать как бесчинство, наказание полагалось более суровое, и, если Шекспир действительно написал злую балладу, можно было прибегнуть к положениям, касающимся преступной клеветы.

Легенда подчеркивает строгость мирового судьи, а в балладе высмеиваются рога обманутого мужа и ослиные уши члена парламента; так что неплохо бы представить себе характер сэра Томаса Люси. Он был старшим ребенком в семье, где росли десять детей, и ему исполнилось всего четырнадцать лет, когда отец устроил его брак с тринадцатилетней Дялойс Эктон, единственной наследницей состоятельного вустерского землевладельца. Благодаря ее состоянию удалось перестроить Чарлкот, где в 1565 г. фаворит королевы Роберт Дадли от ее имени посвятил Томаса в рыцари; а спустя семь лет сама Елизавета почивала на перинах из гусиного пера в Большой спальне и подарила дочери Люси прелестный драгоценный камень. Этот человек с прямым носом, квадратной челюстью и с аккуратно подстриженной бородой (таким он выглядит на гипсовом изображении) приобрел в Уорикшире большую силу. В парламенте он был занят благочестивыми трудами, назначая наказания служившим и слушавшим католические мессы. Кроме того, он составил законопроект, навсегда оставшийся в комиссии, о "более тщательной охране посевов и дичи" посредством объявления браконьерства уголовным преступлением. В качестве мирового судьи ее величества королевы этот пуританин-помещик употреблял свои силы главным образом на борьбу с "уклоняющимися", одного из которых он буквально сам обнаружил умиравшим от голода в стоге сена; и будучи ревностным инквизитором во время своей службы в одной из комиссий Тайного совета, он заслужил благосклонность этой внушавшей ужас могущественной организации. Признательный парламент провел в 1584 г. билль, наделив сэра Томаса Люси и ему подобных "определенными" землями, которые, вероятно, были конфискованы у эмигрировавших католиков. Город Стратфорд потчевал сэра Томаса испанским вином и бордо в трактирах "Медведь" и "Лебедь". И если общество он заставлял бояться и уважать себя, то в личных отношениях был не столь суров. Он написал рекомендательные письма для одной благородной дамы и для одной служанки. В 1584 г. благодаря его хлопотам была улажена тяжба между сыном одного из его слуг и другом Шекспира Гамнетом Сэдлером*. Отношение к своей жене этот сквайр выразил в эпитафии, украшающей родовую гробницу в церкви св. Леонарда в Чарлкоте:

* (1584 г. дается в качестве даты в ME, 76; 1583 - в Fairfax-Lucy, Charlecote and the Lucys, p. 85. Возможно, причиной расхождения в датировке является несоответствие старого и нового стилей.)

Когда все уже сказано, остается добавить, что женщина, наделенная и украшенная добродетелью, которую нельзя было превзойти и которой никто не обладал в равной мере, прожила жизнь добродетельнейшим образом и скончалась как нельзя благочестиво. Надпись сия сделана тем, кто лучше всех знал истинность написанного.

Томасом Люси*.

* (Процитировано в: Fairfax-Lucy, Charlecote and the Lucys, p. 13. Я переписал эпитафию непосредственно с могильной плиты.)

Когда в 1600 г. Люси умер, великий Кемден, герольдмейстер Кларенсью, устроил похороны, на которых присутствовали и другие герольды. По правде сказать, сэр Томас не очень похож на того деспота, которым его рисует предание, или на рогоносца из баллады. Не соответствует он и карикатурному изображению недалекого Шеллоу из "Виндзорских насмешниц".

Сомнение вызывает другое. Мировой судья не сам определяет приговор для правонарушителя, которому он предъявляет иск. Если щука была геральдической эмблемой сэра Томаса, то такая же эмблема была (среди прочих) у Гаскоинов, графов Нортгемптон и у Общества торговцев вяленой рыбой*. Некоторым ученым, которые исходят из представлений о личности и творчестве Шекспира, основанных на его драматургии, кажется невероятным, чтобы он мог таить злобу в течение десяти лет и затем излить ее, уязвив свою жертву в какой-то пьесе. Но даже если предположить, что это было именно так, многие ли лондонские зрители, даже среди придворной публики, могли понять скрытые намеки на какого-то провинциального джентльмена и па событие, давным-давно происшедшее в его имении? Более того, если даже эти намеки были понятны нескольким посвященным, стал бы такой профессиональный драматург, как Шекспир, рисковать, оскорбляя высокопоставленных друзей человека, имевшего заслуги перед государством? Это было бы безрассудно и к тому же непоследовательно, ибо Шекспир отнесся с уважением к сэру Уильяму Люси, предку сэра Томаса, упомянув его в первой части "Генри VI"; и более ранний судья Шеллоу во второй части "Генри IV" изображен без злобы, и, как кажется, без конкретных намеков. Интересно было бы знать,

* (Относительно других гербов, на которых изображались щуки, см. Leslie Hotson, Shakespeare versus Shallow (1931), p. 92.)

Не зародилась ли эта легенда много позже написания "Виндзорских насмешниц", и после смерти автора среди местных жителей, которые прочли эту пьесу и, припомнив шутки про щук и вшей, истолковали этот отрывок в соответствии с собственным чувством негодования, вызванным могуществом соседнего рода. Время шутит с нами шутки: события совпадают. В 1610 г. другой сэр Томас Люси, третий по счету, действительно предъявил в Звездную палату иск против браконьеров, которые с оружием в руках проникли в его заповедник в Сеттоне, убили оленя и впоследствии похвалялись этим в пивной*. Возможно, по косвенной ассоциации этот более поздний случай проник в предание.

* (Fairfax-Lucy, Charlecote and the Lucys, pp. 129-130.)

Тем не менее начальные строки "Винздорских насмешниц" содержат отчетливый намек, и, хотя этот вопрос и без того уже достаточно запутан, другой прототип судьи Шеллоу был предложен уже в наш век. Этим кандидатом, о существовании которого стало известно скорее благодаря исследованиям одного из ученых, а не изменчивости легенды, является Уильям Гардинер, мировой судья из графства Суррей. Он гордился изображением той же пресноводной рыбы па своем гербе, так как его первая жена была вдовой Фрэнсиса Уэйта, урожденной Люс или Люси. Этот Гардинер, косвенно связанный с театром "Лебедь", жил в Лондоне в те же годы, что и Шекспир, и мы еще вернемся к нему в одной из следующих глав книги.

Каковы бы ни были все связанные с ней сложности, чарлкотская история не вполне утратила свое очарование. "Легенда о браконьерстве настолько нравится публике, что любые доводы здесь бессильны", - утверждает нынешняя обитательница Чарлкота, Элис Фейерфакс-Люси.

Если эта легенда будет авторитетно опровергнута, будущие поколения лишатся того, что в течение веков делало нашего поэта живым в представлении читателей. Портреты Шекспира немногочисленны, и подлинность их оспаривается. В толпе великих теней его фигура достаточно безжизненна. Но поместите его на фоне питомника в Чарлкоте или заповедника в Фулбруке на исходе ночи, когда опасный лунный свет бледно освещает траву, и вы получите нечто реальное. Кража, поимка, наказание, побег - все это связано с подлинной жизнью*.

* (Там же, p. 5.)

Возможно, что это и так, и несколько авторитетных специалистов в нашем веке - Эдмунд Чемберс, Дж. Э. Бентли и (из более недавних) А. Л. Рауз - полагают, что в этом предании есть доля правды.

Даже если эти легенды приукрашивают, довольно прихотливо, подлинную проделку, они повествуют о забавах и развлечении, а не о серьезных жизненных занятиях. Шекспир не мог прокормить свою растущую семью случайным куском оленины. Неужели молодой супруг так и проводил все дни, недели и месяцы, будучи подмастерьем в течение семи лет до рокового дня своего отъезда из Стратфорда? Такой точки зрения придерживается возродившееся недавно предание, которое повторяет историю, рассказанную Обри о подручном мясника. Пока Даудел стоял перед надгробной плитой и эпитафией Шекспиру в церкви св. Троицы в 1693 г., престарелый приходский псаломщик и церковный сторож, сопровождавший его, рассказал и о том, что "Шекспир прежде подвизался в городе подручным мясника, но сбежал от своего хозяина в Лондон и там был принят в один из театров в качестве слуги и таким образом получил возможность стать тем, кем в последствии стал"*. Хотя в этом рассказе не утверждается, что хозяином был отец Уильяма, нам представляется, что своим источником он имеет уже известное нам недоразумение в определении рода занятий Джона Шекспира и потому он не более убедителен, чем любой неправдоподобный слух.

* (Folger Shakespeare Library, MS. V.a. 74; SS, item 218, p. 262.)

Под впечатлением формальных знаний драматурга из области права Мэлон, превратившийся из адвоката в ученого литературоведа, предположил, что Шекспир, "еще находясь в Стратфорде, был принят на службу в контору местного адвоката, который в то же время был мелким нотариусом и, возможно, был также сенешалем в каком-нибудь поместном суде"**. Будущие юристы примут во внимание это предполояление, и им найдется что возразить на него. Однако если бы Шекспир в течение нескольких лет занимал место в какой-нибудь уорикширской адвокатской конторе, "присутствуя на судебных заседаниях и выездных сессиях уголовного, манориального и других судов, и, возможно, его посылали в столицу во время судебных сессий, чтобы предоставлять дела лорд-канцлеру или высшим судебным инстанциям, ведающим гражданскими делами в Вестминстере" (как это себе представлял один главный судья в викторианскую эпоху)***, несомненно, его подпись обнаружилась бы в делах или в завещаниях, которые он обязан был заверять; но ни одной такой подписи обнаружено не было*. В 1859 г. мирный антиквар У. Дж. Томе призвал нашего поэта на военную службу в Нидерланды. Некий Уильям Шекспир, торжествующе заметил он, внесен в 1005 г. в список личного состава обученных солдат в селении Роуингтон, округ Барличуэй, где расположен Стратфорд****. Но, разумеется, Томе путает поэта с каким-то его однофамильцем: в Роуингтоне было несколько своих Шекспиров. Моряки, печатники, цирюльники-лекари, врачи, все кто угодно претендуют на Шекспира, но самой интригующей является версия, оглашенная Обри.

* (Об этом сообщил Чарлзу Найту Роберт Белл Уэлер, тщательно изучивший сотни документов о передаче родового титула и других правовых документов, начиная с 80-х гг. XVI в.; (Schoenbaum S. Shakespeare's Lives. (Oxford. 1970), p. 387).)

** ('An Attempt to Ascertain the Order in which the Plays of Shakspeare Were Written', в: Shakespeare, Plays and Poems, ed. Edmond Malone (1790), vol. i, pt. 1, p. 307; см. также p. 104n.)

*** (John Campbell, Shakespeare's Legal Acquirements Considered (1859), p. 23.)

**** (William J. Thorns, Was Shakespeare Ever a Soldier?, Three Notelets on Shakespeare (1865), p. 136. Запись в роуингтонском списке сначала заметил Роберт Лемон из Государственного архива (State Paper Office) и передал Дж. Пейну Коллиеру, который обсуждает эти сведения, не приходя к какому-либо положительному заключению во втором издании 'The Life of William Shakespeare', опубликованном в 1858 г. в "Shakespeare" (i. 181). )

Ссылаясь на авторитет Уильяма Бистона, он сообщает, что, хотя Шекспир, по словам Бенджамина Дяхонсона, знал "немного латыни и еще меньше греческого", он все же "довольно хорошо знал латынь, так как в молодые годы был учителем в провинции"*.

* (Bodleian Library, MS. Arch. F.c. 37 (ранее Aubrey MS. 6, f. 109); SS, item 57, p. 58.)

Обри считал, что Бистои лучше всех знал обстоятельства жизни Шекспира и, несомненно, тот вполне мог быть хорошо осведомлен. Уильям, актер, игравший во времена Карла I, а также в эпоху Реставрации (он умер в 1682 г.), был сыном Кристофера Бистона. Последний начал свою карьеру с исполнения незначительных ролей в труппе "слуг лорда Стренджа", а впоследствии занял высокое положение импресарио целого ряда театральных предприятий, таких, как "слуги ее величества королевы Анны", "слуги ее величества королевы Генриетты", "мальчики Бистона", и в 1616-1617 гг. построил помещение театра "Феникс". С этого времени и до своей смерти он был наиболее значительной фигурой в лондонском театральном мире*. В 1598 г. Бистои входил в шекспировскую труппу "слуг лорд-канцлера", поскольку в том году он играл вместе с Шекспиром в пьесе Джонсона "Всяк в своем нраве". Так что актер и актер-драматург знали друг друга, но насколько хорошо, мы не можем сказать.

* (Согласно обоснованному суждению Дж. Э. Бентли; см. его рассказ о Бистоне в G. Е. Bentley, The Jacobean and Caroline Stage Oxford, 1941-68), ii. 363-70.)

Но следует ли из этого, что сообщение Обри заслуживает доверия? В копце концов Шекспир никогда не учился в университете, а у стратфордских учителей (как мы видели) были ученые степени, полученные в Оксфорде или Кембридже. Однако он мог занять более скромную должность abecedarius*. Обри говорит только о том, что Шекспир преподавал "в провинции", то есть в любом месте за пределами Лондона, а во многих городах, в отличие от Стратфорда, муниципальные власти часто предъявляли менее строгие требования к преподавателям. Не позже чем в 1642 г. в своем труде "Священное и светское государство" Том Фуллер - "великий Том Фуллер", как называет его Нипс, - говоря о профессии преподавателя, жалуется на то, что "молодые учащиеся используют эту профессию, требующую призвания, как прибежище даже до получения ученой степени в университете, становясь школьными учителями в провинции, как будто для этого рода деятельности не требуется ничего, кроме умения владеть розгами и тростью, которой наказывают школьников"**. Например, Саймону Форману, который впоследствии оставил о себе память как врач, астролог и развратник, едва исполнилось девятнадцать лет, когда он начал преподавать, но вскоре оставил это занятие и поступил в Оксфорд, "чтобы подучиться"***. Возможно, что и Шекспир нашел место репетитора в каком-нибудь высокопоставленном семействе. Предание, согласно которому поэт был сельским учителем, мусолящим Плавта, которого впоследствии он использовал, создавая одну из своих самых ранних пьес - "Комедию ошибок", не может быть документально подтверждено, но его также не следует с порога отвергать. Во всяком случае, оно чрезвычайно привлекает педантичных биографов.

* (Как предполагает ЕКС. )

** (Thomas Fuller, The Holy State and Profane State (Cambridge, 1642), p. 109; цитировано в: Joseph Quincy Adams, A Life of William Shakespeare (Boston and New York, 1923), p. 93.)

*** ("Autobiography", цитируется в ME, 73-4. "Autobiography" перепечатана в: A. L. Rowse, Simon Forman (1974), pp. 267- 278.)

Чем бы юный Шекспир не занимался - сек ли (по снисходительному BbipaHieiniio Джонсона) детишек, чтобы заработать себе на жизнь, или служил клерком у нотариуса, или помогал своему отцу в перчаточном деле, - он занимался этим недолго. Когда Петруччо спрашивают, какой счастливый ветер занес его из старой Вероны в Падую, он отвечает:

 Тот ветер, друг, что гонит молодежь
 Искать свою судьбу вдали от дома
 И опыт приобресть*. 

* (Шекспир Уильям. Полн. собр. соч., т. 2, с. 207.)

Незадолго до 1592 г. этот ветер увлек и Шекспира в Лондон.

Ему не нужно было ждать прибытия в Лондон, чтобы впервые познакомиться с актерской игрой и пьесами. Пятнадцатилетним мальчиком неподалеку от Ковентри он смотрел последние представления большого цикла мистерий, разыгрывавшихся ремесленными гильдиями. Пока его отец состоял на службе, он не раз имел возможность видеть игру профессиональных трупп, приезжавших в город. Время от времени в Стратфорде устраивались по какому- либо случаю любительские представления. "На троицын день", - вспоминает переодетая мальчиком Дясулия в "Двух веронцах", -

 Когда мы с ней в комедиях играли,
 Мне часто роли женщин доставались,
 И были платья Джулии мне впору,
 Как будто шил портной их для меня*. 

* ( Там же, с. 379.)

Однажды стратфордская корпорация выделила деньги на представление в троицын день. В 1583 г. корпорация выплатила Дэйви Дялонсу и его труппе 13 шиллингов 4 пенса за устройство развлечений в канун троицы. Дэйви Джонс был женат на Элизабет, дочери Адриана Куини, а после ее смерти в 1570 г. взял в жены некую Фрэнсис Хетеуей. Был ли Шекспир одним из юношей, наряжавшихся для этих троицких празднеств?*

* (ME, 83; он соответствующим образом ссылается на "Двух веронцев".)

Недавно было выдвинуто увлекательное предположение, что Шекспир вступил на жизненный путь актера до троицких празднеств 1583 г., даже до женитьбы на Энн. Согласно этому предположению, еще совсем мальчиком Шекспир примкнул к группе гастролировавших актеров и затем был представлен богатому семейству Хафтонов из Ли-Холла, расположенного вблизи Престона в графстве Ланкашир.

Сильно изменившаяся со временем, но сохранившаяся до наших дней усадьба Ли-Холл расположена среди полей поблизости от Салвик-Брук, неподалеку от омываемого океаном северного побережья. 3 августа 1581 г. хозяин этого поместья, не имевший наследника мужского пола, Александр Хафтон, будучи при смерти, составил завещание, в котором установил выплату ежегодной ренты тем, кто верно ему служил. Своему сводному брату Томасу он "настоятельнейшим образом" наказывал отнестись "дружелюбно к Фоуку Гильому и Уильяму Шексшафту (Shakshafte), ныне пребывающим со мной, и либо взять их к себе на службу, либо помочь устроиться к хорошему хозяину...". Тому же самому Томасу передавались "все мои музыкальные инструменты и всякого рода костюмы, если он намерен и будет держать актеров"; в противном же случае "названные инструменты и костюмы" должны были перейти к шурину завещателя, сэру Томасу Хескету из Раффорда, расположенного примерно в 20 километрах от поместья. В 1914 г. Шарлот Стоупс обратила внимание на одну из записей в протоколах манориального суда, относившихся к 33-му году правления Генри VIII (1541-1542) и хранившихся в колледже Сент-Мэри в Уорике. В ней упоминался некий Ричард Шейксшафт (Shakeschafte). Поскольку поместье, о котором говорится в записи, расположено в Снитерфилде, речь идет, несомненно, о деде поэта, Ричарде, несмотря на несколько иное написание фамилии. Таким образом, Шекспиры, наши Шекспиры, могли быть упомянуты как Шейксшафты (Shakeschaftes); из этого следует, что Уильям в возрасте семнадцати лет и еще неженатый уже начал свою театральную карьеру в частном семейном театре, возможно слегка изменив фамилию, чтобы избежать отцовских нареканий по поводу своей юношеской затеи. Предположение о том, каким образом Шекспир приобщился к сцене, было впервые выдвинуто Оливером Бейкером в 1937 г. в его работе "В шекспировском Уорикшире", написанной после того, как он наткнулся на копию завещания Александра Хафтона, напечатанную в 1860 году в публикации Четемского общества.

Положение усложнилось. Сэр Эдмунд Чемберс, изучая историю семейств Хафтонов и Хескетов, отыскал некоторые дополнительные данные. Упомянутый в завещании Хафтона сэр Томас Хескет был в дружеских отношениях с могущественными Стэнли, графами Дерби. Есть данные, что сэр Томас несколько раз навещал четвертого в роду графа Генри и его сына Фердинандо, лорда Стренджа, в их загородных домах в Латоме и Ноузли. В приходо-расходных книгах управляющего имением Стэнли, Уильяма Фарингтона, имя Хескета стоит в одном ряду с актерами: запись за декабрь 1587 г. гласит: "Сэр То[мас] Хескет, актеры уехали". В течение многих лет семейство Стэнли покровительствовало гимнастам и акробатам, а также актерам. Хорошо известная труппа "слуг лорда Стренджа", которую содержал Генри, вероятно, перешла к Фердинандо, ставшему в 1593 г. пятым в роду графом Дерби. Более того, гастролирующие труппы включали поместье Стэнли в свои провинциальные маршруты, о чем свидетельствуют счета в приходо-расходных книгах. После смерти Александра Хафтона Уильям Шейксшафт, возможно, поступил на службу к Хескету, с его помощью установил связь с лордом Стрендж ем и получил доступ на лондонскую сцену.

К этой замысловатой картине Лесли Хотсон добавил еще одни штрих. Оказалось, что лондонский ювелир Томас Севидж, являвшийся в 1599 г. одним из двух доверительных собственников, когда Шекспир и несколько его коллег заключили соглашение об аренде земли для театра "Глобус", был родом из Ланкашира, а именно из Раффорда, и, кроме того, был связан через брак с семьей Хескет.

Известно, что несколько стратфордских школьных учителей также были родом из этого северного графства и, как мы видели, один из них, католик Джон Коттом, прибыл в Стратфорд, когда Шекспиру шел пятнадцатый год. Этот Коттом проживал неподалеку от принадлежавшего Хафтону поместья Элстон-Холл; у отца Коттома были деловые отношения с отцом Хафтона. Нельзя ли, учитывая это обстоятельство, подобно Хотсону и его последователям, по-новому истолковать замечание Обри о том, что Шекспир в ранней юности был провинциальным учителем? Возможно, он служил одновременно репетитором и актером в семействе Хескетов. У последнего сын был "уклоняющимся", а его вдова, леди Элис, оказывала помощь папистам и однажды приютила какого-то священника-миссионера. Графство Ланкашир в какой-то мере пользовалось дурной славой как "рассадник папизма". Возможно, это даст ключ к разгадке существа религиозных воззрений Шекспира. Все эти обстоятельства с их сложными взаимосвязями, естественно, привлекают внимание апологетов католицизма. Так, преподобный Питер Миллуорд воображает, что Шекспир был послан на север своим отцом, возможно, после представления, которое давали в Стратфорде актеры графа Дерби, "имея с собой рекомендательное письмо от упомянутого школьного учителя к Александру Хафтону. О его последующем пребывании в Раффорде свидетельствует, как говорят, местное предание, сохранившееся в этом селении, и оно подтверждается его более поздней связью с Томасом Севеджем...".

Ученые тешат себя подобного рода предположениями, однако данная тщательно разработанная конструкция оказывается несостоятельной при ближайшем рассмотрении. Во-первых, Ш. Стоуне допустила неточность. В снитерфилдском манориальном протоколе она неверно прочла не только дату (на самом деле был указан 1533 г.), но и фамилию Ричарда, которая звучит как "Шекстаф" (Shakstaff), а не "Шейксшафт" (Shakeschafte). Нет никаких свидетельств о том, что кто-нибудь в семье поэта прибегал к написанию "Шейксшафт" как варианту фамилии. Во-вторых, в Ланкашире жило достаточно Шейксшафтов, и среди них много Уильямов. И действительно ли те костюмы для игры, о которых беспокоится в своем завещании Александр Хафтон, - актерские костюмы? В них могли облачаться и музыканты. А о чем говорит заметка Стюарта Фарингтона "сэр То[мас] Хаскет, актеры уехали"? Запятая появилась при редактировании текста, однако в последнем нет никакого притяжательного местоимения. Скорее Фарингтон упоминает не об актерах Хаскета, а о том, что и актеры, и Хаскет уехали одновременно. Однако решающее значение для опровержения этой гипотезы имеют завещательные отказы недвижимости в названном завещании (своего рода порядок тонтины), согласно которому слуги - одиннадцать из тридцати - награждаются по старшинству. Уильям Шейксшафт с его годовой рентой в 2 фунта был скорее человеком тридцати-сорока лет, нежели подростком лет семнадцати. Самые молодые наследники получали по 13 шиллингов 4 пенса каждый. Такой беспощадный логический анализ завещания XVI в. был сделан Дугласом Хамером в феврале 1970 г. К сожалению, отец Милуорд, опубликовавший свою работу три года спустя, проглядел его. Такие опасности подстерегают ученого при научном исследовании*.

* (Об Уильяме Шекспир см.: Oliver Baker, In Shakespeare's Warwickshire and the Unknown Years (1937), pp. 297- 319; E. K. Chambers, William Shakeshafte, Shakespearean Gleanings (1944), pp. 52-56 (эссе, датированное 1943 г., было впервые опубликовано в этом собрании); Leslie Hotson, John Jackson and Thomas Savage, Shakespeare's Sonnets Dated and Other Essays (1949), pp. 125-140 (впервые опубликовано в этом сборнике); Robert Stevenson, William Shakespeare and William Shakeshafte, Shakespeare's Religious Frontier (The Hague, 1958), pp. 67-83; Douglas Hamer, Was William Shakespeare William Shakeshafte?, The Review of English Studies, n.s., xxi (1970), 41-48; Peter Milward, Shakespeare's Religious Background (Bloo mington and London, 1973), pp. 40-42. О Ричарде Шекшафте - Шекстафе см. также: John Рут Yeatman, The Gentle Shakspere: A Vindication (Birmingham, 1911), p. 172; С. C. Stopes, Shakespeare's Environment (1914), p. 16; EKC, ii. 27; ME, 7-8. Цитата из Милуорда - на p. 42)

Мы станем на более твердую почву, если сосредоточим свое внимание на сообщениях, как бы они ни были скудны, о труппах, посещавших Стратфорд в конце 80-х гг. В пору летнего зноя, когда солнце или чума, или то и другое вместе делали столицу безлюдной, а также в другие периоды актеры ведущих лондонских трупп, закинув за спину свои узелки и блистая яркими атласными костюмами, отправлялись в турне по провинции. В сезоны 1583/84 г. три труппы в ливреях слуг графа Оксфорда, Эссекса и Вустера давали представления в здании ремесленной гильдии и, возможно, на постоялых дворах па Бридяч-стрит. Но более всего пьес Стратфорд увидел с декабря 1586 по декабрь 1587 г. Возвещая о своем прибытии барабанным боем и звуком труб, пять трупп - ее величества королевы, графа Эссекса, графа Лестера, лорда Стаффорда и еще одна безымянная труппа - побывали в городе. Об этом свидетельствуют счета корпорации. Среди них "слуги графа Лестера" и "слуги ее величества королевы" заслуживают особого внимания.

С начала царствования Елизаветы эти актеры носили эмблему лорда Роберта Дадли в виде белого зазубренного жезла; с тех пор как Джеймс Бербедя" стал ведущим актером труппы, она выдвинулась на первое место и могла гордиться королевским патентом и постоянным местом для представлений, "Театром", в качестве своего основного помещения. Для Шекспира особое значение имели связи графа в Уорикшире, которых тот не утратил. Когда летом 1565 г. он в течение двенадцати дней пышно принимал королеву в своем замке в Кенильворте в 22 километрах к северо-востоку от Стратфорда, все местные жители собрались, чтобы увидеть блестящий проезд Елизаветы и поглазеть на забавы, которые устраивались днем, или на фейерверк, освещавший ночное небо. Кое-кто тешил себя приятной и не столь уж неправдоподобной картиной, изображавшей олдермена Шекспира проталкивающимся в эту толпу вместе со своим одиннадцатилетним сыном. На большом озере возле замка в живых картинах на воде изображался Арион верхом на дельфине, которого тянула лодка с веслами в виде плавников. Под аккомпанемент музыкантов, находившихся в брюхе дельфина, Арион пел, по словам очевидцев, "восхитительную песенку, хорошо сочетавшуюся с музыкой"*. Если юный Уильям 18 июля был свидетелем этого зрелища, он не мог его забыть. "Ты помнишь", - напоминает Пэку Оберои, -

* ([Robert Laneha m], A Letter: Whearin, part of the entertainment untoo the Queenz Majesty, At Killingwoorth Castl, in Warwik Sheer in this Soomerz Progress 1575. iz signified... (n.d.), p. 43.)

 Как слушал я у моря песнь сирены,
 Взобравшейся к дельфину на хребет?
 Так сладостны и гармоничны были
 Те звуки, что сам грубый океан
 Учтиво стихнул, внемля этой песне,
 А звезды, как безумные, срывались
 С своих высот, чтоб слушать песнь...* 

* (Шекспир Уильям. Полн. собр. соч., т. 3, с. 150.)

А капитан корабля в "Двенадцатой ночи" говорит о брате Виолы, который "поплыл по морю",//как на спине дельфина - Арион. // Я это видел сам"*.

* ( Там же, т. 5, с, 117.)

Через десять лет после этих великолепных празднеств в Кенильворте, когда граф возглавил английские войска, поддержавшие Нидерландский союз против Испании, несколько его актеров отправились с ним в Голландию. 24 марта 1586 г. сэр Филип Сидни в письме к Уолсингаму из Утрехта упоминал об "Уилле, комическом актере моего господина лорда Лестера". От таких слов у поклонников Шекспира замирает сердце; но, вероятно, Сидни имел в виду Уилла Кемпа, знаменитого шута и исполнителя жиги, которым два месяца спустя Лестер прельщал датский двор. В год гибели Армады граф умер. Некоторое время его труппа продолжала существовать, возможно под покровительством графини, затем она распалась. Несколько актеров присоединились к актерам старшего брата Лестера, графа Уорика; другие - Кемп, Брайан и Поуп - примкнули к труппе Стрендла или к "слугам адмирала". "Слуги графа Лестера" могли завербовать Шекспира до роспуска труппы, когда положение ее было неустойчивым*.

* (EKC, i. 39-41.)

Одно событие в судьбе постоянной труппы "слуг ее величества королевы" открывает более захватывающие возможности для исследователей. Составленная распорядителем празднеств в 1583 г. из лучших актеров Лондона, блиставшая своими пурпурными одеяниями, эта труппа находилась тогда в зените славы. Звезда труппы, несравненный шут Ричард Тарлтон повсюду собирал толпы зрителей и вызывал смех. В 1588 г. он умер, и все предприятие лопнуло как мыльный пузырь. Однако летом 1587 г. "слуги ее величества королевы" были выдающейся трупной в стране. В Абингдоне толпа так жаждала видеть Тарлтона и его собратьев, что высадила окна в здании гильдии. "Слуги ее величества королевы" посетили еще полдюжины городов, в том числе и Стратфорд. 13 июня, когда труппа была в Тейме, графство Оксфордшир, между девятью и десятью часами вечера на огороженной площадке, называвшейся Уайт-Хаунд, произошел драматический эпизод. Один из актеров, Уильям Мелл (он играл принца Хела, вероятно, в анонимной пьесе "Славные победы Генри V"), обнажил оружие и напал на своего собрата Джона Тауна, йомена из Шордича. Загнанный в угол и опасаясь за свою жизнь, Таун насквозь пронзил Мелла своим мечом. Последний через полчаса умер. Производивший дознание коронер признал, что Таун действовал, защищая свою жизнь, и королева помиловала его. Вдова Мелла, Ребекка, менее чем через год вышла замуж за актера Джона Хемингса, который впоследствии стал таким достойным другом Шекспира. Тем временем "слуги ее величества королевы" продолжали свои гастроли. Мы не знаем в точности, когда они играли в Стратфорде в 1587 г. Из отчета казначея за период "от рождества 1586 г., XXIX года царствования Елизаветы, за целый год" ясно лишь то, что корпорация вознаградила актеров щедрой суммой в 20 шиллингов (самая большая сумма из когда-либо выплаченных актерам) и впоследствии выделила 16 пенсов на починку скамей, сломанных, как можно предположить, вследствие устроенной зрителями давки.

Если эти актеры прибыли в Стратфорд после 13 июня, в их труппе недоставало одного человека. Может быть, до своего отъезда из Стратфорда они пополнили труппу, зачислив в нее двадцатидвухлетнего Шекспира?*

* (Открытием истории об убийстве Нелла мы обязаны ME, 82-83, рассказу которого я следовал.)

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев А. С., 2013-2016.
При использовании материалов проекта обязательна установка активной ссылки:
http://william-shakespeare.ru/ "William-Shakespeare.ru: Уильям Шекспир"