БИБЛИОТЕКА
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
ССЫЛКИ
О САЙТЕ









предыдущая главасодержаниеследующая глава

Аристократические верхи

Мир Шекспира многолик. В поле его зрения, необычайно обширном, и такая этическая ценность елизаветинского общества, как "знатность".

Известно, что средневековая концепция знатности почти полностью базировалась на родословной, т. е. на принципе унаследования "благородной крови" от более или менее длинной цепи аристократических предшественников. Не отбрасывая этого критерия, гуманисты считали необходимым дополнить его критерием личных доблестей и моральных достоинств ("Virtiu"). В конечном счете действенность традиционного критерия проверяется с помощью второго: выдающаяся доблесть и моральное превосходство, продемонстрированные в публичных делах, на службе государству, удостоверяют "цену" унаследованного титула. Наконец, одним из проявлений "Virtiu" в глазах гуманистов становится образованность. Знания - в известном смысле тоже проверка истинной знатности. В жизнеописании Пико делла Мирандолы, переведенной Мором, много места уделяется его учености. В частности, там сказано: "Ибо это вещи (знания.- Ж. Б.), которые мы можем считать своими и которые в гораздо большей степени говорят о человеке, чем знатность его предков".

Перенесение центра тяжести на личные достоинства человека означало, что, чем более высоким является ранг знатности человека, тем больше требований должно предъявляться к личным его достоинствам. Унаследованный статус, таким образом, - не индульгенция, а обязательство, вексель, по которому наследник должен платить.

Однако превращение личных достоинств человека в критерий, удостоверяющий его благородство, не означало ниспровержения традиционного принципа наследственной знатности и перебазирования всей аристократической структуры на фундамент, краеугольными камнями которого являются личные заслуги. Отнюдь нет. Хотя Англия в XVI в. знала немало примеров возвышения простолюдинов благодаря их дарованиям или богатству (вплоть до верхних ступеней служилой иерархии), тем не менее гуманисты были далеки от мысли сменить наследственную аристократию аристократией таланта ("добродетели не украшаются знатностью, а, наоборот, знатность украшается добродетелями"). Все сводилось к призыву: "Будьте достойны ранга". Так, Монтень придавал решающее значение личным достоинствам в сравнении с наследственным титулом человека, и все же он хотел бы их совместить. "Знатность, - отмечает он, - достойное и ценное качество, учитывающееся на здравом основании, но, поскольку оно во многом зависит от других [оснований], оно (в оценке личности) уступает личным достоинствам"*. Скорее всего речь шла о том, чтобы использовать категорию "истинное благородство" для размежевания в рядах самой старой знати, для отбора из ее среды действительно достойных, истинных носителей "Virtu" и тем самым заслуживающих своего высокого положения в государстве. Недаром все книги о воспитании того времени адресуются прежде всего титулованной знати.

* (Montaigne M. Essais. Paris, 1964, III, 13. )

Итак, цель всех ренессансных рассуждений насчет критериев "истинного благородства" заключалась не в том, чтобы облагородить простолюдина, а в том, чтобы возвысить знатного до морального и духовного уровня, к которому его обязывает сословный статус. Известный афоризм Филиппа Сиднея: "Я не геральдист, чтобы исследовать родословную людей, для меня достаточно, если я знаю их достоинства", скорее относится к области личной морали гуманистов. Что касается социальной этики, то в ней господствовала презумпция, согласно которой знатный рожден с лучшими наклонностями и восприимчивостью к добродетели. Отсюда делалось заключение: знать - украшение государства.

Мы видим, таким образом, огромный разрыв между постулатами частной морали гуманистов и нормами их социальной морали. Ту же двойственность в истолковании понятия "знатность" легко обнаружить и в пьесах Шекспира: знатность как принадлежность родовая, сословная и благородство как характеристика личные достоинств человека. Наиболее ярким примером служит король Лир. Нет сомнения в том, что Лир благороден, и вовсе не потому, что он король, это свойство его натуры, оно выступает тем явственнее, чем дальше он отстоит от реалий, связанных с обладанием королевской властью. Лир униженный, бездомный, скитающийся в непогоду с непокрытой головой, по собственному убеждению, остается королем: на нем неизгладимая "печать сана".

Знатными являются и Гамлет, и Макбет, и в определенном смысле Отелло. Создается впечатление, что и Шекспир был убежден: истинное благородство имеет смысл искать только в среде представителей родовой или служилой знати. Однако, как уже подчеркивалось, Шекспир не дакларирует этических идеалов, а исследует их в контексте истории. И здесь обнаруживается истинная суть абстрактных ценностей. Этика знати, если она традиционная, настолько себя изжила, что вместо восхищения способна вызвать лишь иронию, отвращение и возмущение; если же она ренессансная, то поразительно, как часто стремление проявить свои доблести порождает антисоциальную практику ренесеансной личности, и более того - монстра. Как отмечал Элиот, "каждое" благородное сердце жаждет славы, но лестница, ведущая к ней, требует сердца, не содрогающегося. Здесь заложен ключ не только к трагедии Макбета, но и к образу Хотспера - этого символа традиционной сословной этики знати; здесь объяснение истории его антипода - Генриха IV.

В драмах Шекспира мы, таким образом, находим массу оттенков в трактовке ценности, которая именуется "знатностью". Наиболее отчетливо сословное возвышение дворянства отрицается представителями простонародья. Устами могильщика Шекспир утверждает: "Нет стариннее дворян, чем садовники, землекопы и могильщики, они продолжают ремесло Адама" ("Гамлет", V, 1). Гамлет раздумывает над бренностью земных почестей и титулов, наблюдая за могильщиком, который выбрасывает на поверхность череп. Кому он мог принадлежать: придворному, которому величие не позволяло замечать простых смертных, или лорду, кичившемуся славой предков?... А теперь церковный сторож бьет его по скулам лопатой. "Поразительное превращение" (там же).

Наконец, в драме "Все хорошо, что хорошо кончается" глашатаем воззрений, отрицающих превосходство унаследованного титула над личной доблестыо, выступает не кто иной, как король. Личное достоинство человека - более безошибочное основание для суждения о его благородстве, чем родословная. Когда граф Бертрам отказывается от брака с Еленой только на том основании, что она дочь бедного лекаря, король философски замечает: "Странно, что наша кровь, одинаковая у всех по цвету, весу и теплу, служит причипой для различий" (II, 3). Однако в последнем случае ситуация исключительная: Елена, исцелившая безнадежно больного короля, тем самым могла претендовать на личное (дарованное ей) дворянство.

И однако не эти примеры определяют типичную для драм Шекспира концепцию социальной этики. Идеальным, по-видимому, ему представлялся аристократический строй, воплощавший в себе оба критерия: принцип родовитости в государстве и принцип личного достоинства человека в гражданском обиходе. Этот идеал провозглашен устами короля Генриха V:

 ...Мы ценим лиц ученых... 
 Мы ценим родовитых... 

 Украшенных дарами совершенства... 

"Генрих V", II, 2

Однако в окружавшем Шекспира обществе все еще безраздельно царил принцип "лучшей крови", и это не могло не сказаться в тех случаях, когда в пьесах прямо или косвенно отражалась идеология "власть имущих".

В той же хронике "Генрих V" один из приближенных короля обращается к нему с просьбой:

 Позвольте обойти нам поле битвы, 
 Убитых сосчитать, предать земле 
 Дворян отдельно от простых людей. 

Там же, IV, 7

Павших в сраженье дворян называют по имени, у простых солдат нет имен, в лучшем случае справляются об их численности.

Только в одном отношении елизаветинское общество отступило от средневекового идеала знати: оно было враждебно старой феодальной знати - своевольной, мятежной, привыкшей вступать с королем в "отношения договорные", но не желавшей мириться с безраздельным господством королевского права, с положением подданных и королевских слуг.

И хотя ко времени Елизаветы такого рода знать была уже крайне малочисленной, тем не менее ее своеволие, вероломство, мятежность представляли определенную опасность для королевского мира. Уничтожающая характеристика этой знати содержится в драме "Генрих IV". Ее типичный представитель - Гарри Перси, сын графа Нортемберленда, весьма недвусмысленно прозванный "горячей шпорой". Слава - вот тот идол, которому Хотспер молится, служит, посвящает всю свою жизнь. Однако поле, на котором она произрастает, - не труд, не творчество, а война, кровопролитие. "Скорее смирюсь с утратой хрупкой жизни, чем гордой славы..." ("Генрих IV", ч. I, V, 4). Хотспер безрассудно храбр, он признан первым рыцарем королевства.

Нет дворянина, признает его соперник принц Уэльский, кто бы был

 ...Средь дворян ... такой
 Отважно юный, ревностно отважный,
 Бесстрашный рыцарь, что украсить мог бы...
 Подвигами наше время. 

Там же, ч. I, V, 1

Сам же он не скрывает, что им движет лишь мысль одна - о подвиге, неутомимая жажда славы, которую "делить не надо с соперником своим". Неудивительно, что он бредит войной: "Носов разбитых, черепов дырявых побольше нам давай!" (II, 3). Разумеется, принц Генрих, в юности далеко не образец "благочестивой жизни", имел повод потешаться над безрассудной воинственностью Хотспера. Перебив до завтрака шесть или семь дюжин шотландцев, он затем, вымыв руки, обращается к жене: "Мне надоела эта спокойная жизнь! Мне не хватает "дела"!" - "О милый Гарри, - спрашивает она, - сколько человек ты убил сегодня?" - "Напоите моего Чалого, - говорит он и отвечает через час: - Человек четырнадцать, сущие пустяки" (там же). Поиск "настоящего дела" выливается для него в конечном итоге в заговор против короля и в мятеж, потрясший все королевство. Ослушник королевской воли (Перси отказывается передать королю захваченных в плен шотландцев), он признает только одну форму связи с королем - "договорную", на условиях "уступка за уступку", иначе говоря, он признает себя не подданным, а только "договаривающейся стороной". Естественно, что рамки "королевского мира" ему тесны, поскольку "право" определяется для него лишь силой, к тому же королевскому праву он противоставляет свое "родовое право". Итак, перед нами столкновение двух начал: государственного и феодального. Мятеж Перси - предвестник растянувшейся почти на целое столетие феодальной смуты и усобиц. Он - олицетворение тех общественно-политических нравов, которые известны в истории Англии как "незаконорожденный феодализм"*

* (McFarlan К. B. "Bastard Feudalism".- "Bull. Inst. Hist. Res.", 1943-1945, v. XX.)

Характерен "механизм" феодального (антигосударственного) заговора. Все заговорщики - родичи Хотспера: его отец, Нортемберленд, его дядя, Вустер, его шурин, Мортимер, тесть Мортимера - Глендауэр, наконец, шотландец Дуглас, всегда готовый воспользоваться внутренней смутой, чтобы поживиться на английской земле. Очевидно, что перед нами не "возмущенные подданные", не политическая оппозиция, не общественное движение, а выступление феодального клана, который хотя и не может претендовать на английский трон, но стремится им распоряжаться по своему усмотрению. "Коль жить, так королей свергать; коль смерть, так славная, чтобы принцы гибли с нами!", - провозглашает Хотспер (там же, V, 3).

Еще одна деталь: восстание еще только "планируется", а его участники уже готовы сцепиться из-за неподеленной добычи. Англию делят на части руководители мятежа, и "идеальный рыцарь" Хотспер предстает скорее главарем банды грабителей, чем политиком, преследующим государственные интересы. "По-моему, - заявляет он, глядя на карту Англии, - владение мое от Бертона на север меньше ваших. Взгляните, как излучина реки большой кусок... моих владений лучших отрезает" (там же, III, 1). Естественно, что при наличии сколько-нибудь эффективной центральной власти феодальный мятеж подобного рода был обречен па поражение. Нортемберленд под предлогом болезни не поддержал мятежников, Глендауэр с войсками задержался, Хотспер был сражен в поединке с принцем Генрихом, а Дуглас попал в плен.

Таковы принципы этики и политики феодальной знати. А какова их изнанка? На этот вопрос призван ответить сэр Джон Фальстаф - рыцарь лишь по званию. Средневековая Англия - не Германия. Дворянин, лишенный имущества и доходов, не занятый ни на государевой, ни на частной службе и вместе с тем желающий жить, как "джентльмен", т. е. не зная физического труда, не может заниматься систематическим грабежом на большой дороге. Путь к виселице здесь сравнительно короток. Нужен недюжинный ум, изворотливость, ловкость и, если угодно, юмор, неистощимый юмор, чтобы долгое время получать в кредит пищу и ночлег*.

* (Wilson J. D. The Fortunes of Falstaff. London, 1944. )

Оказавшись по воле судьбы впе рамок своего сословия и наблюдая окружающее со стороны, деклассированный дворянин выступает нередко проницательным критиком "театра жизни". Оказавшись "на дне", он видит ее изнанку. Фальстаф воссоздает эпос целой эпохи. В данном случае мы остановимся только на одном высказанном им наблюдении, потрясающем и неожиданно открывшейся истиной, и мерой выхолощенности одной из величайших средневековых этических ценностей - чести.

Фальстаф, прикинувшийся мертвым на поле битвы, чтобы остаться в живых, затем, когда опасность миновала, вскакивает и наносит мечом удары уже сраженному - в поединке с принцем - Хотсперу, чтобы приписать себе победу над "первым рыцарем Англии". Именно он, изол-гавшийся, трусливый, "жирный рыцарь", берется рассуждать на тему: что такое честь? И следует признать, что оп убедительнейшим образом показал миру абсурдность феодального понимания этой ценности.

"Может ли честь приставить ногу? - задается вопросом Фальстаф и отвечает: - Нет. Или руку? Нет. Или уменьшить боль от раны? Нет. Значит, честь не очень искусный хирург? Нет.

Что же означает честь? Слово. Что же заключено в этом слове? Воздух... Кто владеет честью? Тот, кто умер в среду. А он ощущает ее? Нет... Слышит ее? Нет. Значит, честь не ощутима? Да, для мертвых она не ощутима. Но не может ли она остаться среди живых? Нет. Почему? Этого не допустит злословие. Поэтому я и не хочу чести. Она не более как щит с гербом, который несут за гробом" (там же, V, 2). Таков новый век: предания о рыцарских подвигах питают буффонаду, рыцари превращаются в буффонов, буффоны пародируют рыцарей. Для этого достаточно, чтобы о чести поведал Фальстаф.

Итак, честь как монопольный атрибут знатности, как нечто, завоеванное индивидом исключительно для себя, вопреки общему благу, честь как военная добыча - цепа бессмысленных убийств и кровопролитий, честь как повод для бесконечного местничества и соперничества, то и дело приводящих к новым смутам, - эта честь была с помощью здравого смысла низведена с пьедестала на землю, где она искони означала и нечто более глубокое, и неизмеримо более существенное и драгоценное в жизни народной.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев А. С., 2013-2016.
При использовании материалов проекта обязательна установка активной ссылки:
http://william-shakespeare.ru/ "William-Shakespeare.ru: Уильям Шекспир"